Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Взлет социологии происходил на фоне небывалого экономического подъема, за которым вскоре закрепилось название «экономического чуда». Поначалу для большей части населения Германии не было ничего более насущного, чем удовлетворение самых базовых потребностей. Как только продуктов питания после военной карточной системы и голодной зимы стало достаточно, возник культ хорошей и изобильной пищи. Растущий объем живота у бюргеров тогда оценивался скорее как свидетельство вновь обретенной буржуазности, нежели как риск для здоровья. Затем последовал культ одежды, обустройства жилья и наконец отпуска. Быть современным человеком значило теперь быть так же потребителем, а в отношении новейших продуктов индустрии развлечений – иметь возможность в любое время высказать свое мнение. Уровень индустриализации уже в 1930-е годы был очень высок, и, что касается уровня жизни, по сравнению с другими странами Германия находилась далеко впереди. Уже тогда некоторые черты городской культуры потребления были похожи на американский образец: начиная с рекламы моющих средств и кока-колы в иллюстрированных журналах и заканчивая распространением развлечений на радио8. ФРГ стремительно подтягивалась к этому уровню. После 1945-го ежегодный средний темп роста общественного продукта достиг уровня, более чем в два раза превышающего показатели в Германской империи, после создания в 1871-м переживавшей экономический бум вплоть до начала Первой мировой войны9. Теперь с ростом реальных зарплат почти все слои населения могли иметь доступ к товарам длительного пользования. Если еще в 1950 году для покупки фольксвагеновского «жука» производственному рабочему нужно было работать один год и сто двадцать восемь дней, то в 1959 году – лишь сто семьдесят четыре дня. Стремительное изменение всего жизненного мира включало как создание новых жилых площадей, так и повсеместное подключение общественных и частных аппаратов к телефонной сети или массовый туризм, тесно связанный с распространением личных автомобилей10. «В период c 1951 по 1961 год парк легковых автомобилей вырос в семь раз – с семисот тысяч до <…> пяти миллионов»11. В условиях почти полной занятости и растущей покупательной способности низших и средних классов потребительские возможности представителей различных слоев населения, казалось, всё больше уравниваются. Уровень безработицы стремительно упал с более десяти до менее чем двух процентов12. Хотя социальное неравенство не исчезло, покупательная способность низшего и среднего классов росла, что служило основой для сопровождаемой рекламной индустрией культуры досуга, которая вела большую часть населения «к порогу новой и до сих пор незнакомой ступени общественного благосостояния»13. Никто, судя по складывающейся ситуации в 1950-е, не должен был голодать в Федеративной Республике. Растущее использование моторизованной техники в сельском хозяйстве и изготовление химической промышленностью синтетических материалов, применяемых всё более разносторонне (от минеральных удобрений и до одежды и садовой мебели), было частью технического прогресса, который вызвал подлинную эйфорию по поводу пластика. Прилагательное «современный» стало в повседневной жизни почти повсеместно употребляемым словом14.

Как лучше всего можно было охарактеризовать это общество? Еще в 1953 году Шельски говорил о «нивелированном обществе среднего класса»15, в описании которого – как подчеркивал Гелен десять лет спустя – «можно было бы обойтись без понятия „класс“»16. Тем самым управляемая партиями ХДС и ХСС страна «экономического чуда» получила свою первую социологическую формулу самоидентификации, которая деконструировала понятие «класса» как анализируемый концепт. С тех пор в социологии не утихают споры по поводу понятий «слой» и «среда»: или это лучшие инструменты для описания социальной действительности, или они служат для сокрытия лежащих в основе капиталистических отношений господства, или есть возможность объединить части этих теоретических подходов. Но что хорошо выражало понятие «нивелированного общества среднего класса», так это ощутимое всеми и трудно оспоримое обстоятельство, когда рабочие, служащие, чиновники и предприниматели начали сближаться между собой в привычках проведения досуга и потребления. Вместе с общенациональными радио-, а позднее и телепередачами потребление промышленных и стандартных товаров и услуг делало общество гомогенным в гораздо большей мере, чем прежде17. В этом отношении назвать положение дел «нивелированным» было оправданно. Во всяком случае, такое понятие в полной мере отражало повседневный опыт многих немцев, которые успели пожить еще при Германской империи, когда имели значение сословные элементы. Впрочем, понятие было в высокой степени идеологически окрашенным, так как скрывало, насколько по-прежнему неравномерно была распределена собственность на средства производства в государстве, которым с 15 сентября 1949 года руководил федеральный канцлер Конрад Аденауэр и которое было тесно связано с капиталистическими ценностями. Для христианско-демократического правительства, любившего в предвыборной борьбе намекать на то, что социал-демократическая оппозиция действует в качестве пятой колонны Москвы, описанное экономическое и социальное развитие было исключительно выгодно. Подлозунгом «Никаких экспериментов» партия Аденауэра 15 сентября 1957 года добилась лучшего в своей истории результата на выборах. ХДС получил 50,2 %, СДПГ – только 31,8 % всех голосов. Современный диагноз близкого профсоюзам политолога-марксиста Вольфганга Абендрота таков:

Большинство избирателей верило в тезис, разделяемый с давних пор в том числе некоторыми ведущими интеллектуалами в области социальной демократии, о том, что высокоиндустриальное «массовое общество» при сохранении капиталистических отношений собственности тем не менее может быть «бесклассовым», поскольку и рабочие, получая высокий заработок и большую социальную защищенность, участвуют в постоянно растущей производительности, и поэтому объективно более не существует противоположности интересов между ними и обладателями экономической власти18.

В профсоюзах распрощались с концепцией классовой борьбы, надеясь, что «социальная рыночная экономика» будет развиваться дальше в партнерстве с союзами предпринимателей. В свою очередь представители СДПГ решили уйти от традиционной направленности партии как партии рабочего класса и стать открытыми для представителей всех социальных слоев. Ввиду смены курса в ноябре 1959 года на внеочередном партийном съезде в Бад-Годесберге была принята новая политическая программа, которая ориентировалась на достижение большего роста и благосостояния, а так же регулируемое вмешательство государства в экономику, но не стремилась побороть либеральную рыночную экономику как таковую19.

Если в 1920-е годы во всех политических лагерях Германии капитализм рассматривали как с трудом обуздываемую силу, грозящую расколоть общество на всё более противостоящие друг другу классы, социолог Ханс Фрайер в 1955-м поставил другой диагноз современному обществу. Он полагал, что индустриальное общество, всё сильнее интегрированное под влиянием технологических потребностей, само породит силы, препятствующие его распаду на ожесточенно сражающиеся друг с другом группы. В его «Теории современной эпохи» («Theorie des gegenwartigen Zeitalters») человек вынужден приспосабливаться ко второй, всё более технически обусловленной искусственной природе, которая предстает перед ним «как властная среда, хотя и произведенная им самим»20. В этой среде он действует как отчужденный от собственных стимулов исполнитель сменяющихся функций, который способствует тому, чтобы самостоятельные процессы по возможности протекали без