Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

приносило ему много восторженных отзывов, с другой – вызывало у радиокомпаний обеспокоенность возможным перенасыщением слушателей таким «потоком Адорно»30. Однако, несмотря на вездесущность франкфуртца, об однозначном, скажем так, идеологическом доминировании критической теории на радио врядли можно говорить. Врядли – потому что в 1950-е годы он выступал в эфире в первую очередь как теоретик музыки, специалист по эстетике и социальный философ. Публика, которую он мог заинтересовать этими темами, была поначалу исключительной. Если смотреть лишь на цифры, в 1950 году высшее образование было не очень распространено. Лишь четыре процента населения имели полное среднее образование с правом поступления в вуз и знали один иностранный язык31. Поэтому неудивительно, что часто в адрес радиостанций раздавались жалобы на «напыщенный» и непонятный из-за обилия иностранных слов язык. В одном стихотворении слушательницы, переданном в 1951 году на станцию Nordwestdeutscher Rundfunk и состоящем из девяти строф, говорится следующее: «Кто у радио дни коротает свои / И новости хочет узнать, /Тому стоит словарь приобрести, / Чтобы хоть что-то понять»32.

Сначала выпуски Адорно были делом для посвященных. Содержание, по всей видимости, оставалось для немалой части слушателей книгой за семью печатями, в том числе для многих, у кого было право на высшее образование или кто уже его получил. Более широкие общественно-политические темы, которые могли быть интересны не только крохотной элитарной группе, например о правильном подходе к нацистскому прошлому, заняли значительное место в его репертуаре лишь в 1960-е годы33.

Используя силу противника

Арнольд Гелен, напротив, с самого начала стремился выражаться так, чтобы его мысль была доступна и неспециалистам, по меньшей мере тем, кто окончил старшие классы. Он учился говорить простым языком, участвуя в культурных мероприятиях союзов предпринимателей: на них с 1950-х годов охотно приглашали таких деятелей, как он, которые стремились не сломить капитализм, а стабилизировать существующие условия34. Свои радиовыступления социолог тоже воспринимал как шанс отточить зачастую трудное для ученого искусство говорить понятно. «Ученый,– писал он редактору Südwestfunk Герберту Балингеру 23 декабря 1951 года,– должен уметь выражать мысли так, чтобы разумные люди его понимали, и это одна из причин, почему я с большим удовольствием работаю на радио»35. Гелен каждый раз предлагал переработать свои рукописи, чтобы сделать их интереснее для слушателей36. Что касается Адорно, вероятно, вышло более ста дискуссий и бесед на радио, в ходе которых он стал более понятным широкой образованной аудитории. Еще в 1950-е годы он провел дискуссии с писателем Элиасом Канетти, актрисой Лоттой Ленья, филологом и религиоведом Карлом Кереньи, арт-дилером Даниелем Анри Канвейлером и исследователем образования Хельмутом Беккером37. Адорно зачастую целенаправленно выбирал для беседы тех интеллектуалов, которые далеко отстояли от него по идеологическим или политическим вопросам38. В ведении разговора он следовал стратегии, в чем-то напоминающей некоторые восточноазиатские боевые искусства: в ходе дискуссии он пытался «добиться такой позиции, при которой в диалектике аргументов сила противника трансформировалась в главное преимущество критической теории»39. Раз за разом – он, казалось, и сам был в этом убежден – Адорно добивался первенства в этом виде интеллектуального вин-чуна, сохраняя вместе с тем исключительную вежливость. Он любил использовать такие фразы, как «возможно, я могу всё же…», «может быть, вы были бы так любезны…», «если позволите, я бы хотел всё же еще…» и «на это я мог бы очень просто ответить». Таким запасом устойчивых, но подбираемых под каждый случай формулировок он демонстрировал дистанцию и рефлексивность. В то же время они позволяли выиграть время на обдумывание, благодаря чему речь Адорно звучала необыкновенно свободно и изящно40.

Со временем франкфуртец взял за привычку по возможности отказываться от предварительных договоренностей с собеседниками. «Каждый раз,– писал Адорно в 1965 году после встречи в студии с журналистом Петером фон Хазельбергом,– я сталкиваюсь с тем, что такие беседы получаются тем лучше, чем меньше они подготовлены; в ином случае они теряют именно то, что и делает их настоящим разговором»41.

Интерес в соблюдении секретности

Виртуозность владения ораторской рапирой, которую Адорно проявлял в импровизированной речи, внушала должное уважение его противникам. В преддверии первого разговора, который записывали на студии Südwestfunk и выпустили в эфир в конце января 1964 года под заголовком «Публичность – что это значит?»42, он сообщил Гелену, что хотел бы просто «дать мыслям и разговору течь спокойно, не сковывать беседу материалом»43. Во время беседы ученые сначала подошли к теме с различных, однако не взаимоисключающих позиций. Если Адорно, исходя из перспективы истории понятий, вспомнил, что философ Джон Локк противопоставлял «публичность» тайной «кабинетной дипломатии» абсолютизма, то Гелен пошел еще дальше. Используя широкий культурно-исторический контекст, он описал множество случаев, в которых рождалась публичность. Праздники, рынки, выступления властей, церковные собрания или судебные процессы в его изложении возникали как ситуации, в которых проявлялось предельное участие всех в одном деле и люди находились на виду друг у друга. С этим и связано понятие Ansehen[72] 44. По замечанию Гелена, вступление в пространство публичности – на это обратила внимание Ханна Арендт – связано с усилением жизненной действительности, со своего рода увеличением бытия. У Адорно не было принципиальных возражений, однако он видел различия между публичностью самой по себе, которую описывал Гелен, и публичностью, которая осознает саму себя как таковую и способна рефлексировать о собственном понятии45. Гелен подошел к теме скорее с социологических, а Адорно – с философских позиций. Они сошлись в том, что частная сфера индивидов должна быть защищена от злоупотреблений со стороны медиапредприятий, которые испытывают экономическое давление конкуренции и торгуют новостями как обычным товаром. Доводы Адорно, что в освещении выборов журналисты больше внимания обращали на индивидуальные черты характера кандидатов, нежели на объективные интересы, у его оппонента возражений не вызвали. По следующему пункту ученые придерживались разных мнений. Гелен настаивал: институты, замышляющие что-либо претворить в жизнь, вполне легитимно заинтересованы в том, чтобы держать свои планы в секрете. Адорно такая общая формулировка не устраивала. На его взгляд, описанная собеседником взаимосвязь существует прежде всего в капиталистическом классовом обществе, в котором экономические группы конкурируют между собой, хотя Гелен прав в том, что правительству, слишком рано обнародовавшему план, грозит крах. Когда Гелен добавил, что в этом случае соблюдать секретность разумно, Адорно возразил: секретность остается всё же потенциально опасной, поскольку склонна оборачиваться против участия народа в тех случаях, которые его касаются. В солидарном обществе, в котором бы не осталось принципиальной противоположности интересов, она могла бы исчезнуть. Но при отсутствии такого общества необходимы СМИ, которые критикуют секретность. Такого рода аргументы задели Гелена за живое:

Всякий раз возникают трудности, господин Адорно, когда мы доходим до пункта,