Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

где вы противопоставляете идеальное реальному, и, конечно, последнее вынужденно оказывается в проигрыше. Могу сказать, господин Адорно, что в мире без государств, если у нас такой мир когда-нибудь будет, не так ли, ни у кого больше не останется никаких секретов.

То, что он считал это абсолютно нереалистичным, подразумевалось само собой. Беседа получила новый импульс, когда Адорно заговорил о политическом скандале, произошедшем полтора года тому назад, взбудоражившем умы немецкой республики и повлекшем за собой настоящий правительственный кризис. Так называемое дело журнала Spiegel подвергло правительство Аденауэра тяжелому испытанию.

Министр уходит в отставку

10 октября 1962 года в главной статье новостного журнала, вышедшей под заголовком «Бундесвер условно обороноспособен» (Spiegel, №41)[73], содержалась критика действующего министра обороны Франца Йозефа Штрауса (ХСС) за плохую подготовку армии на случай войны.

НАТО оценили боеспособность каждой страны по четырехбалльной шкале.

ФРГ получила самую низкую оценку – «условно годен для обороны». Нехватку традиционного вооружения политик, по мнению авторов статьи, намеревался компенсировать приобретением ядерных минометов Davy Crockett. Офицер запаса бундесвера подал в суд, обвинив авторов в государственной измене. То было заявление, «уничтожавшее все гарантии старого прусского чинуши и юриста Аденауэра»46. Он потребовал от Штрауса «прямого объяснения» и уполномочил его поступать так, как он считает правильным. Через восемнадцать дней после выхода статьи под руководством федерального прокурора Зигфрида Бубака была проведена ночная операция, в ходе которой прошли обыски и были опечатаны здание Spiegel в Гамбурге, офис редакции в Бонне и несколько частных квартир47. Аугштайн[74], редакторы Клаус Якоби и Йоханнес Энгель, а так же автор статьи Конрад Алерс были арестованы – последнего взяли под стражу во время отпуска в Испании, не предоставив необходимый для этого международный ордер на арест и не подключая Интерпол. Вопреки ожиданиям, пресса, прежде в основном верная правительству, отнеслась к делу с острой критикой и солидаризировалась как с коллегами, так и с поднявшимися на демонстрации во многих немецких городах рабочими, служащими и студентами48. Альфред Андерш, Мартин Вальзер, Уве Йонсон, Ханс Магнус Энценсбергер, Марсель Райх-Раницкий и другие члены «Группы 47»[75] в «Манифесте в защиту Spiegel» заявили, что считают «информирование общественности о так называемых военных тайнах моральным долгом», а ПЕН-центр ФРГ призвал федерального канцлера защитить закрепленные Основным законом свободу выражения мнения и свободу печати49. Постепенно выяснилось, насколько сильно в деле было замешано правительство, в особенности министр обороны. Следственные мероприятия прокуратуры результатов не дали, обвинительный приговор вынесен не был, а пять министров из Свободной демократической партии (СвДП) и Штраус покинули посты50. В разговоре с Геленом Адорно восторгался организованной на частной основе прессой, которая ради сохранения доверия, сферы влияния и из экономического расчета выступила с решительными действиями в защиту свободы слова и, преследуя особые личные интересы, совершила воистину демократический и просветительский шаг. Гелен толковал скандал иначе. Пресса поверила, что у нее теперь намного больше власти, чем прежде. На его взгляд, вообще неуместно говорить, что она, по-видимому, смогла отправить министров в отставку. Когда Аугштайн предложил «любопытнейшему противнику демократии» в Германии провести беседу или написать эссе в Spiegel, Гелен ответил отказом51. Для него журнал был «ферментом разложения», некой движущей силой в разрушении и без того уже в его глазах сильно поврежденного общественного строя52. Он возразил Адорно, что вообще неясно, какое участие в действительности приняло население в разрешении этого скандала. По крайней мере, ему неизвестны опросы, которые содержали бы высказывания по этому случаю. Его противник тут же снова поддержал дискуссию. «В Институте социальных исследований, – сказал Адорно, – мы провели опрос и вскоре опубликуем результаты». На это Гелен ответил: «Вы провели опрос? Насколько…» Адорно: «Я не хотел бы говорить…» Гелен (снисходительно): «Да, разумеется, условие о соблюдении тайны». Адорно: «…но кое-что я могу сказать. Участие всего населения в деле и степень информирования поразительно высоки». Гелен (заинтересованно): «Намного больше, да?» Адорно: «Намного больше, чем мы полагали».

8. Конец истории

Запутанное положение дел

Летом 1965 года Гелен предложил своему коллеге Адорно, выбранному между тем председателем Немецкого социологического общества, составить новый список кафедр и доцентур по их научной дисциплине. Со временем их стало так много, что, казалось, можно легко потерять представление и попросту проглядеть важные статьи по интересующим аспектам. Адорно пообещал поднять эту тему на ближайшем заседании правления и на общем собрании Немецкого социологического общества. Во многом, как писал он в ответ Гелену, даже для непосредственных участников важные стороны собственной дисциплины остаются неизвестными1. Возникшая неопределенность была связана с внушительным ростом социологии за прошедшие двадцать лет. Из мелкого факультативного предмета на задворках факультетов выросла научная дисциплина, от которой вскоре после окончания войны ждали ответа на насущные социальные вопросы2. Большая часть транспортной инфраструктуры, промышленности и примерно пятая часть имеющегося в бывшей Германской империи жилья были разрушены. Из восемнадцати миллионов солдат вермахта треть погибла или считалась без вести пропавшей. Десять миллионов находились – некоторые вплоть до 1956 года – в военном плену. Более двенадцати миллионов беженцев устремились из бывших немецких восточных территорий на запад, и их предстояло так же где-то разместить и обеспечить всем необходимым, как и восемь миллионов тех, кто был освобожден из концентрационных и трудовых лагерей и лагерей смерти. Значительная часть из этих людей находилась в Германии в качестве Displaced Persons (DPs), перемещенныхлиц, по меньшей мере временно3. В большинстве случаев сами бедствующие семьи, у которых те были размещены на постой, не были рады землякам. Противоречия внутреннего немецкого миграционного кризиса временами достигали такого масштаба, что военные власти британской оккупационной зоны всерьез опасались гражданской войны4. Войны не случилось, тем не менее миграционные движения на сильно сократившейся территории так расшатали социальную структуру, что существующие прежде различия в религии, будничных ритуалах и диалектах, в особенности если говорить об устойчивых к резким изменениям сельским регионам по сравнению с городской средой, заметно ослабли5. В этой ситуации первоочередной научной задачей представлялся сбор данных, с помощью которых можно было бы спланировать восстановление материального хозяйства. Транспортные пути следовало отремонтировать и расширить. Необходимость снабжать население продуктами питания и медицинской помощью ставила перед администрацией задачи по планированию, которые трудно выполнить без надежных цифр. Была ли семья в силах сразу после войны противостоять отрыву от привычныхусловий целых слоев населения?6 Как обстояло дело с сознанием рабочих? Способны ли они были включиться в новые, действующие по более демократичным правилам промышленные предприятия? Это лишь некоторые из множества вопросов, дать ответ на которые возложили на социальные науки. С 1955 по 1960 год число кафедр удвоилось – с одного десятка до двадцати пяти. Дисциплина получала всё больше общественного признания.