Россия в эпоху изменения климата - Тейн Густафсон

Но оптимизм угольной отрасли разделяют не все российские игроки и, в частности, Министерство энергетики. В своей датируемой 2019 годом «Энергетической стратегии до 2035 года» (рассматриваемой в главе 2) Минэнерго предупредило о многочисленных препятствиях, стоящих перед угольной промышленностью. Содержащийся там анализ по существу совпадает с анализом в этой главе. Авторы «Стратегии» предупреждают о снижении внутреннего спроса, а также прекрасно осознают потенциальные последствия китайских ограничений на добычу и использование угля. Даже Анатолий Яновский, многолетний заместитель министра энергетики, отвечающий за контроль за экспортом угля, от которого можно было ожидать, что он будет расписывать перспективы отрасли, вместо этого предупреждает, что экспорт российского угля в Китай может оказаться ограниченным[270].

Угольная промышленность, по крайней мере публично, отвергает эти опасения. Тузов из СУЭК прогнозирует, что к 2030 году экспорт российского угля может достичь 296 миллионов тонн по сравнению с 236 миллионами тонн в 2018 году, рост на 25 %[271]. За тот же период конкуренты России – главным образом Австралия, Колумбия и Южная Африка – будут наращивать свой экспортный потенциал лишь примерно на 25 миллионов тонн в год. На рынке Азиатско-Тихоокеанского региона разрыв между спросом и предложением может увеличиться до 220 миллионов тонн в год. Для Тузова, этот приз сам идет в руки России. К 2030 году, утверждает он, Россия может занять до четверти мирового рынка угля.

Этот оптимистичный прогноз предполагает, что российские угольные компании смогут в достаточной степени увеличить добычу, чтобы получить такой большой экспортный излишек. Это потребует от них продолжать вкладывать значительные средства, держа при этом свои затраты под контролем. Только около четверти ожидаемого прироста придется на Кузбасс и Западную Сибирь, где добыча скоро достигнет своего предела; остальное должно прийти из Восточной Сибири и Дальнего Востока. Это хорошая новость, потому что это уменьшит потребность в новых железнодорожных мощностях с запада на восток, но расширение производства на востоке потребует значительной модернизации и расширения добычи угля в таких регионах, как Якутия и Амурская область, где промышленность еще слабо развита.

Но этот сценарий простирается лишь до 2030 года. Не получится ли так, что после 2030 года Россия, имея самый большой в мире экспортный потенциал, столкнется с лишь сокращающимся рынком?

В настоящее время российские аналитики и политики редко признают эту дилемму на публике. Путин ее не затрагивает, если не считать ритуальных ссылок на «качество окружающей среды». В официальной правительственной «Энергетической стратегии до 2035 года» в конце длинного перечня рисков, стоящих перед угольной отраслью, имеется лишь краткое упоминание о «международной кампании против использования угля под предлогом реализации экологической повестки»[272]. Одним из немногих людей, не уходящих от этого вопроса, является Татьяна Ланьшина, член российской делегации на конференции COP25 2019 в Мадриде, которая прямо заявляет: «продавать [уголь] будет некому ‹…› уже всем понятно, что уголь мертв с экономической точки зрения»[273]. Но России в целом, где и политики, и лидеры бизнеса прогнозируют дальнейший рост, до этого понимания еще далеко.

И все же, если к середине века нарратив о «смерти угля» воплотится в реальность, каковы будут последствия для экспортных доходов России? Экспортные цены на российский уголь были совершенно непредсказуемы, колеблясь от 31,3 доллара за тонну в 2000 году до 94 долларов в 2017-м. В течение этого периода экспортные доходы устойчиво росли, с 9 млрд в 2010 до 17 млрд в 2018-м году[274]. Но будущие российские доходы от экспорта угля будут зависеть от баланса между грядущим спадом в Европе и ожидаемым дальнейшим ростом в Азии. Если взять ключевой пример Китая, китайский импорт российского угля должен был бы удвоиться по сравнению с нынешним уровнем, чтобы компенсировать сокращение европейского импорта[275]. Для обеспечения чистого прироста такие страны, как Индия и Тайвань, должны будут значительно увеличить свой импорт российского угля по сравнению с их нынешним уровнем в 8 миллионов тонн каждая. Это не невозможно, но это зависит от неопределенностей, таких как непредсказуемость китайской угольной политики, успехов возобновляемых источников энергии и способность противников загрязнения от угля преодолевать политическое сопротивление традиционных потребителей угля в Азии.

С учетом этих факторов прогнозы, исходящие из российской угольной отрасли, выглядят чересчур оптимистично. Более вероятно, что доходы России от угля после непродолжительного бума в 2020-х годах в лучшем случае останутся примерно на нынешнем уровне, а скорее всего, снизятся. Снег в Кемерове может стать белее, но для Кузбасса это не будет хорошей новостью.

В этой и предыдущих двух главах мы проанализировали перспективы трех ведущих видов российского экспорта ископаемого топлива – нефти, газа и угля, – которые вместе отвечают сегодня за 60 % экспортных доходов России. К середине века экспорт всех трех, вероятно, будет сокращаться. Какие альтернативы есть у России? В главе 5 мы обратимся к источнику энергии, который завоевывает рынки по всему миру и в итоге угрожает углю окончательной кончиной, – к возобновляемым источникам энергии.

5. Возобновляемая энергия: медленный старт

В переполненной аудитории элитной московской инженерной школы, знаменитого Московского государственного технического университета имени Баумана, несколько сотен студентов внимательно слушают стоящего за кафедрой мужчину средних лет. Теперь, немного пополнев, он не утратил, однако, ни своих фирменных ржаво-рыжих волос, ни уверенности в себе. Он был знаменит еще до их рождения, когда о нем говорили как об отце российской приватизации[276]. Сегодня он самый яркий сторонник возобновляемых источников энергии в России. Его имя – Анатолий Чубайс.

В последние сорок лет Чубайс был наиболее значимой фигурой в истории постсоветского преобразования России в рыночную экономику. Многие читатели сочтут это утверждение спорным. В 1990-е годы, когда Чубайсу было еще немногим за тридцать, он возглавил массовую приватизацию российской промышленности и торговли, бесплатно раздав акции населению, – достижение, оказавшееся в тени скандала с «залоговыми аукционами», которые привели к раздаче некоторых из наиболее ценных активов страны будущим олигархам, навсегда подмочив его репутацию в глазах российской общественности[277].

Но в 2000-х годах ставший более осторожным Чубайс возродился на посту главы российской электроэнергетической монополии «Единая энергетическая система» (ЕЭС), где он вел – и в значительной степени выиграл – десятилетнюю ожесточенную битву за радикальную реструктуризацию энергетического сектора[278]. Затем, когда ему было пятьдесят с небольшим, он основал «Роснано» – новый спонсируемый государством стартап с широким видением, который должен был заниматься разработкой нанотехнологий следующего поколения, таких как графен, революционно новая форма углерода с множеством потенциальных применений[279]. Сейчас, когда ему перевалило за шестьдесят, его порыв к новаторству не ослабевает, и недавно он переизобрел себя еще