Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

манги. Эти параллели создают таинственную и рождающую новые смыслы связь между культурами, вдохновленными схожими мифами, где сам Верховный Поэт словно бы соединяет греко-римскую классику и исконные японские верования.

Может, какой-нибудь сноб, пролистав «Maō Dante», и станет отрицать, что в этой манге, пусть и в скрытом виде, угадывается присутствие Данте. Но опровергнуть его призвано послесловие, подписанное автором.

Когда я решил создать произведение, сосредоточенное на монстрах, единственное, что пришло мне в голову, – это серия фильмов о Годзилле кинокомпании Tōhō. Однако, если бы я написал что-то, вдохновляясь предыдущими образцами, я был бы всего лишь подражателем. И пока я размышлял о том, как сделать нечто оригинальное, я вспомнил про издание «Божественной комедии» Данте для юношества, которое читал в детстве.

При таких предпосылках неудивительно, что Го Нагаи, пусть и лет двадцать спустя, пришел к созданию своей версии «Комедии», сделав ее частью популярного направления, представленного комикс-адаптациями классических произведений всех эпох и всех стран. Отметим, кстати, что это движение уходит корнями не столько и не только в процессы глобализации, сколько в ту особую форму интереса к литературе других народов, которую японцы проявляют, начиная с периода Мэйдзи и которая с тех пор никогда не исчезала.

«Божественная комедия» Го Нагаи охватывает все три кантики, но больше всего текста – почти три четверти страниц – посвящено Аду с его грандиозными и устрашающими сценами. Немало внимания уделено и Чистилищу, а вот Раю отведен лишь эпизод с полетом по небу – таким стремительным, словно читатель находится на космическом корабле: остановки здесь редкие, так что Беатриче едва успевает объяснить, что и как, а поэт недолго беседует с Пиккардой Донати. Это вольное композиционное решение, объяснимое большей символической и драматической силой Ада, слово бы напоминает, что перед нами – не дидактическое произведение, а скорее свободная трактовка, которая при переходе меж столь разными форматами – дантовскими терцинами и страницами манги – обретает новые семиологические импликации.

Первое изображение, предлагаемое читателю на развороте, – темный лес Флоренции. Город предстает окруженным мрачной чащей и узнается разве что по куполу Брунеллески – неважно, что он был создан более чем через столетие после смерти Данте. Главное для Го Нагаи— быть понятным своей аудитории, предположительно молодой. И в этом смысле картинка, объясняющая, что все вращается вокруг Флоренции и ее истории, – уже хорошая отправная точка. Следующие иллюстрации подтверждают то, на что намекала обложка: иконографической моделью для манги служат – и автор этого не скрывает, а, напротив, гордится – знаменитые иллюстрации Доре, причем некоторые из них воспроизведены с мельчайшими подробностями. Встречаются в манге и любопытные новшества: к примеру, Беатриче появляется уже в первых кадрах в экскурсе, выходящем за рамки исходного произведения и иллюстрирующем ее встречи с Данте во Флоренции. Вот первая встреча, когда они еще дети; вот вторая – с восемнадцатилетним Данте на мосту Санта-Тринита, и эта иллюстрация явно вдохновлена полотном прерафаэлита Генри Холидея: за Беатриче и двумя ее спутницами на заднем плане виден знаменитый Понте-Веккьо.

В целом, однако, в этом издании присутствуют все типичные стилистические черты манги, и в особенности сёнэн-манги – комиксов для юношей: это и выражения лиц, и непропорционально увеличенные черты лица во время эмоционального сообщения, и склонность доводить физические различия до пароксизма. Не отказывается автор и от подмигиваний в сторону ужаса и эротики – двух неотъемлемых спутников Ада. Эротическое начало, как, впрочем, и у Доре, передается через обнаженные страдающие тела грешников, но Нагаи Го не боится вовлекать в это вообще любого персонажа: Клеопатру и Елену Троянскую, Таиду и Франческу да Римини, даже Беатриче, которая – когда автор хочет изобразить страсть Данте – демонстрирует пышные формы обнаженной плеймейт.

Впрочем, находятся и те, кто считает, что это произведение обладает некой особенной ценностью. Поклонники манги, проявив, мягко говоря, смелую инициативу, даже перевели его на итальянский и не просто так, а к семисотлетию со дня рождения флорентийского поэта. Для этого проекта был выбран формат «магнум», возможно, чтобы издание гармонировало с величием оригинальной поэмы. А возможно, просто решили сделать его более заметным на прилавках итальянских книжных магазинов.

Но на полках магазинчика на Васэдадори оно точно не поместилось бы. Формат японского издания – 10×15; итальянского же – 17×25. Давид против Голиафа. Что касается веса, то здесь и здесь похожая картина: чуть меньше полукилограмма весят два маленьких тома на японском; и полтора килограмма – один большой том на итальянском, который с первого взгляда вообще можно принять за словарь. В некотором смысле это то же самое, что сравнить Миланский собор и Исэ-Дзингу, важнейшее синтоистское святилище, посвященное богине Аматэрасу. Не может быть, чтобы это была простая случайность. Япония, или по крайней мере та Япония, что помнит о классической традиции и дорожит собственной культурой, сторонится всего большого, что отдает избыточностью. Возможно, это логика ваби-саби.

Какой бы ни была издательская политика в выборе формата, главное то, что Данте известен и ценим в Японии, о чем говорят и многочисленные переводы «Комедии».

Уже более века японские интеллектуалы знакомы с великим поэтом, стоящим на одном уровне с Гомером или Шекспиром. Манга Нагаи Го – лишь вишенка на торте, расширяющая круг тех, кто может приобщиться к Данте, включая и молодежь, не слишком склонную к серьезному чтению, но зато способную легко найти общий язык с чудовищными созданиями и леденящими душу пейзажами. Демоны дантовского Ада уж точно не страшнее множества монстров, которых они видели в кино или по телевизору. Более того, если и делать замечание гениальному мангаке, то в том, что его монстры особо не отличаются от всех прочих. Но возникает подозрение, что это не из‑за недостатка фантазии, а в угоду глобальной унификации и своеобразной радости узнавания. Кроме того, и в буддизме, особенно в его народной интерпретации, постулируется потустороннее существование места мучений и места блаженства; таким образом, с Адом и Раем знаком, пожалуй, каждый, независимо от возраста, и нет большого смысла мудрствовать по поводу того, что буддизм не признает концепции вечных мук. Не говоря уже о том, что, по крайней мере по части Ада, это знакомство не такое уж и абстрактное. С дзигоку – адом в японском буддизме – можно столкнуться напрямую даже при жизни и таким образом понять, что может ждать после смерти. Этот японский ад на земле – дар вулканической природы страны, старший брат онсэнов – горячих источников – доказывающий, что в одной семье могут уживаться светлые и темные, или, во всяком случае, просто разные души, вроде Ивана и Алексея из «Братьев Карамазовых».

Одним из самых больших и хорошо обустроенных «адов», которые можно посетить, является дзигоку Ундзэн – горячий источник на Кюсю, в центре первого национального парка, созданного в Японии, – Ундзэн-Амакуса. Он состоит из примерно тридцати котлованов с кипящей грязью и фумарол, температура которых доходит до ста градусов. Это место создает представление о мифическом аде не меньше, а возможно, и больше, чем Поццуоли с белым кратером вулкана Сольфатара. Однако в Ундзэне больше дыма, и даже воздух жарче, а из глубин земли доносится будто бы зловещий рев. В этом есть некое очарование ужаса, ибо поистине ужасна история этого места, где, как говорят, в начале эпохи Токугава были замучены и убиты многочисленные христиане, отказавшиеся отречься от веры.

Ил. 8. Источник Ундзэн

В этих краях и правда поселилось много христиан. Здесь важно то, что для сёгуна, проживавшего в Эдо, контроль над отдаленными феодальными владениями Кюсю был особенно сложным делом. Отчасти потому и расправа оказалась столь жестокой. Об этом, с обилием леденящих душу подробностей, рассказывается в романе Эндо Сюсаку «Тинимоку» («Молчание»), опубликованном в 1966 году. Этот эмоциональный текст стал основой для нескольких фильмов. Первый, японский, 1971 года, снял режиссер Синода Масахиро. Однако самый последний по