Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

открыла ее после того, как мужа призвали на фронт. Вот туда-то я пришел. Стоит открыть стеклянную входную дверь с надписью «Изысканная окономиякия Хорэтаро», и оказываешься в узком бетонном коридоре, заставленном плохонькими гэта так, что и ступить некуда.

«Как же много людей!» Пока я колебался, меня окликнул женский голос: «Добро пожаловать!» – и тут же я ощутил волну теплого воздуха, пропитанного запахами бычьего жира и подгоревшего соуса, которые неизменно сопровождают эти шумные и тесные заведения.

Описанная окономиякия не была плодом воображения Дзюна Таками. Писатель просто изменил название заведения, основанного в 1937 году, которое он сам некогда посещал. Та окономиякия называлась «Сомэтаро» и была разрушена бомбардировками вместе с большей частью квартала Ниси Асакуса. После войны, как только в городе началась реконструкция, ее восстановили. Работает она до сих пор, и до нее можно дойти от станции Таварамати. В ходе реконструкции здание сохранило свой аутентичный облик: это деревянный низкий дом, который теснят безликие многоэтажные строения, каких много в мелкобуржуазном Токио. У него покатая крыша, над входом красуется иероглиф

(сомэ), а норэн, расположенный чуть ниже по всем правилам традиционных заведений, уточняет: «Сомэтаро, знаменитые окономияки». Рядом со входом – простая бамбуковая изгородь, внутри – темные деревянные полы и татами. Стена за раздвижными стеклянными дверями полностью отдана под фотографии писателей и художников, которым доводилось здесь бывать. Есть тут и сикиси – большие листы из плотной бумаги для рисунков, поэзии или каллиграфических этюдов. На одном из них стихотворение Дзюна Таками с его автографом:

Горьки косточки винограда —

так и сердце мое полно печали,

но вином станут

виноградные гроздья,

пусть и сердце мое обратится в радость.

Среди посетителей окономиякии был актер Киёси Ацуми, более известный как Тора-сан. Он сыграл главную роль в 48 фильмах под общим названием «Мужчине живется трудно» (Otoko wa tsurai yo) с 1968 по 1997 год. Тора-сан пользовался невероятным успехом, который не ослабевает и по сей день: актеру не только установлен памятник в Сибамате, районе, где жил Тора-сан, но и посвящен целый музей. Его образ обыгрывает в комическом ключе фигуру героя-одиночки, действующего вне социальных норм. Но в отличие от воина, что странствует с мечом наперевес, Тора-сан – мелкий уличный торговец. Сын таких же торговцев с окраины Токио, он унаследовал щедрый, импульсивный, раздражительный и беззаботный характер, который традиция приписывает жителям старого Эдо. Безусловно, Тора-сан существует в ключе той непритязательной, непринужденной и порой грубоватой популярной литературы, что процветала на закате периода Токугавы. Эту концепцию комического называют «слишком японской», чтобы иностранец мог оценить ее по достоинству. Тем не менее, Тора-сан не лишен меланхолического начала, о котором свидетельствуют его неизменно разочаровывающие любовные истории. Хайку, написанное Киёси Ацуми на сикиси из «Сомэтаро», тоже словно вторит этой базовой предпосылке:

Как клоун:

счастливый и сразу после —

печальный.

Облик окономиякии «Сомэтаро», так подробно описанный Дзюном Таками, кажется, не слишком изменился: низкие столы, посреди зала тэппан, правда, теперь он работает на газу. Однако здесь нет стойки, которая обязательно присутствовала бы в подобных заведениях Хиросимы или Осаки. Причина в том, что судьба окономияки в Токио сложилась весьма необычно. Они даже сделались вариантом модзияки – «жареных иероглифов», перекуса для детей из бедных семей. Школьники лепили из теста те иероглифы, которые им предстояло учить на уроках. Главное же было в том, что в соответствии с идеей «кому как нравится», повар не принимал участия в приготовлении. Демократия в чистом виде: блюдо готовит тот, кто его ест, а задача повара лишь подать ингредиенты – и те, которые просит посетитель, и те, что делают окономияки узнаваемым: прежде всего тесто на воде или бульоне даси, овощи, обычно капусту или ростки сои, мясо или морепродукты. И обязательно соусы – часто даже майонез, а то и вовсе – сыр, ведь благодаря западным влияниям окономияки становится только лучше. Безусловно, это одна из причин, по которой такое блюдо не ценят пуристы, поклонники высокой японской кухни кайсэки-рёри. Что ж, в конце концов, мы наблюдаем переход от демократии к социализму: равномерное разделение дымящейся ароматной смеси между гостями окономиякии, собравшимися за одним столом.

Сегодня в Токио это блюдо называют мондзя, а на Цукисиме (Лунном острове) его считают местным специалитетом. Судя по всему, именно там впервые начали готовить модзияки в общественных местах, а не только дома. Романтическое название острова не выглядит таким уж безосновательным, особенно если прогуляться вечером по его самым укромным уголкам, избежавшим хаотичной застройки, а потому окутанным тишиной, в которой можно услышать, как плещутся лодки в каналах или как шелестят ивы на ветру. Окружающие пейзажи словно застыли во времени: маленькое святилище, плохо освещенные мостики и переулки вдоль старых заброшенных складов, где витает атмосфера промышленной археологии, что весьма редко встретишь в Японии. Вдалеке высятся массивные очертания разводного моста Катидокибаси, который уже пятьдесят лет как незачем приводить в действие, поскольку по реке больше не ходят крупные суда. Бесстыдному цинизму современности здесь противостоят деревянные дома эпохи Мэйдзи или Тайсё, словно напоминая о том, что ни землетрясение 1923 года, ни американские бомбардировки не смогли стереть с лица земли Цукисиму. И сегодня эти дома продолжают свое противостояние в окружении современных небоскребов, чьи огни на бесконечно высоких крышах призваны соперничать с луной, а то и вовсе заменить ее.

Цукисима – искусственный остров, созданный в 1892 году во время строительства нового судоходного канала в районе Токийской гавани. Он именуется так с тех самых пор, хотя на письме его называние было иным: изначально использовали китайский иероглиф, похожий на нынешний, но с гораздо более материалистичным значением – «тот, что построен». Лишь много лет спустя, когда на острове началось строительство жилья, решили «назначить» другой иероглиф – для большей привлекательности. После Второй мировой войны мондзя стали символом Цукисимы, что помогло жителям острова заинтересовать туристов и усилить свою экономику. Появление же в 1980‑х годах линии метро спровоцировало настоящий бум, чему способствовало безупречно организованное пространство. Едва выйдя из метро, вы оказывались перед офисом ассоциации местных рестораторов, где можно было получить карту, на которой отмечены все точки.

Одна из главных улиц Цукисимы, Нисинакадори, превратилась в Мондзядори – непрерывную череду почти идентичных маленьких ресторанчиков, хотя рыночные законы обязывают их внедрять хоть какие-то отличительные приметы – в названии, в оформлении входа, в использовании того или иного ингредиента, иногда даже в годе основания. Впрочем, редко что здесь основано раньше 1950 года. Местная традиция восходит не к старому Эдо, а к великим послевоенным потрясениям, когда мондзя из закуски для детей превратилось в дешевое блюдо для рабочих. Гораздо более основательно здесь укоренена традиция цукудани, фирменного блюда Цукудадзимы, соседнего острова, который уже стал с Цукисимой единым целым. Цукудани – соленый маринад из сушеных водорослей, рыбы или морских гадов. Этот рецепт настолько же древний, как и сама история Цукудадзимы, куда в 1644 году сёгун переселил общину рыбаков из Цукуды, деревни близ Осаки, – официально для обеспечения быстро растущего населения креветками и рыбой, а на самом деле для наблюдений за любыми подозрительными передвижениями лодок в районе порта.

Хиросимская версия

История мондзя весьма увлекательна, но мы полагаем, что титул «истинного» окономияки причитается хиросимскому варианту. Против способа приготовления окономияки в Осаке, безусловно, сказать нечего,