Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни - Фабио Себастьяно Тана

Огаю, Сосэки и всему поколению интеллектуалов, к которому они принадлежали, как-то особенно оказались близки персонажи «Комедии» с их мощной харизмой. Судьба Франчески да Римини, к примеру, поражает воображение Акико Ёсано, прославившейся в 1901 году сборником «Растрепанные волосы» (Midaregami). Сохраняя верность кратким формам классической японской традиции, она наполняла их страстью и чувственностью, несомненно смущавшими взоры ее современников. Акико видит во Франческе исключительно положительную фигуру. Пламя, которым она объята, кажется ей пламенем любви, а не Ада. Вот, к примеру, ее стихотворение, включенное в сборник 1922 года «Солнце и розы» (Tayō to bara):

Пока огонь пылает в камине,

Я вижу образ Франчески.

Как прекрасна она.

Кажется, будто лицо ее возникает

В этом огне.

Акико – поэт разносторонний, если можно так сказать, на все 360 градусов. Она умеет аккуратно подсвечивать разные психологические моменты и читать «Комедию» с разных точек зрения:

Сижу одна,

вздыхаю с облегчением:

в песнях Ада

«Божественной Комедии»

нет имени моего.

Первые десятилетия двадцатого века – это время, когда «Комедия» была полностью переведена благодаря трудам Хэйзабуро Ямакавы. И дело его в послевоенные годы было продолжено другими итальянистами. Это также годы признания Акутагавы Рюноскэ, одного из главных писателей первой половины прошлого века, автора коротких рассказов, среди которых особенно известен «Ворота Расёмон». В своей прозе Рюноскэ сопрягает фольклор и легенды с историческими декорациями, воображаемое у него переплетается с реальными фактами биографии, а ирония уступает место тревоге.

Ад, будь то буддийский или христианский, часто появляется в рассказах Акутагавы. И демоны тоже появляются. Один из них, чисто христианского толка, – главный герой рассказа «Табако то акума» («Табак и дьявол»). События разворачиваются около середины XVI века, и дьявол, приняв облик клирика, хотя и носящий на голове полагающиеся ему рога, высадился в Японии, смешавшись с приближенными Франциска Ксаверия в поисках душ, которые можно было бы купить, а затем низвергнуть в Ад. Его цель – ввергать христиан в искушение, только вот их пока еще слишком мало, чтобы дьявол мог полностью исполнить свою миссию и насладиться ею. Так что, дабы не погибнуть от скуки, он принимается возделывать поле, высаживая семена, которые хранил у себя в ушах, – семена табака, неизвестного тогда в Японии.

Спустя какое-то время поле превратилось в буйную плантацию. Так случилось, что однажды мимо того поля проходил купец, который волею случая недавно обратился в христианство. То был слишком лакомый кусок, и дьявол не мог упустить возможность завладеть его душой. Обитатель преисподней придумал коварный план, который, однако, позорно провалился, ибо купец оказался мудрым и проницательным. Он спас свою душу, но Япония получила табак, воспринятый как орудие растления. Проще говоря, для дьявола это оказалось не поражением, а победой. Итак, мораль рассказа можно свести к тому, что варвары, то есть западные люди, и их дьяволы – коварны и опасны. Акутагава подмечает, что благодаря твердости Токугава дьявол «больше не был замечен» в Японии, но открытие страны Западу в эпоху Мэйдзи, похоже, вернуло его обратно.

Данте прямо упоминается в другом рассказе – «Зубчатые колеса» (Haguruma), написанном в 1927 году, незадолго до самоубийства писателя. Это один из самых мрачных рассказов Акутагавы: он скрупулезно описывает токийские кварталы, часто озаренные заревами пожаров, которые никто, кажется, не в силах погасить, постепенно уводя читателя в пространство сумеречных пейзажей незнакомых предместий и полей. В одном из таких пейзажей и рождается воспоминание о «Комедии» и лесе самоубийц:

На деревьях в парке, вдоль которого шла улица, ветви и листья были черными. Мало того, у всех у них были перед и зад, как у нас, у людей. Это тоже показалось мне неприятным, более того, страшным. Я вспомнил души, превращенные в деревья в Дантовом аду, и свернул на улицу, где проходила трамвайная линия и по обеим сторонам сплошь стояли здания*.

Можно предположить, что Акутагава ссылается именно на эпизод, в центре которого находится Пьер делла Винья, потому что песнь XIII – это в некотором смысле прямое противостояние доминирующему в Японии мироощущению. Бескомпромиссное осуждение самоубийства, к которому Данте, казалось бы, присоединяется, не находит отклика в японской этике. Правда, стоит упомянуть, что впоследствии он проявит понимание по отношению к Катону Утическому, словно бы противореча сам себе. Так или иначе, Акутагава добровольно свел счеты с жизнью, как и другие писатели его времени – и уж точно не для того, чтобы соответствовать каким бы то ни было социальным условностям. Он также не задавался вопросами этичности или неэтичности самоубийства, стремясь лишь описать свою внутреннюю драму. Не ставит перед собой этой проблемы и другой крупнейший японский писатель двадцатого века, Кэндзабуро Оэ, лауреат Нобелевской премии 1994 года, когда он цитирует Пьера делла Винья в «Письмах былому» (Natsukashii toshi e no tegami), объемном романе, который, по признанию самого автора, он писал, осмысляя космологию Данте.

Пьер делла Винья – первый персонаж «Комедии», которого цитирует Оэ. При этом акцент сделан не на самоубийстве, а скорее на том, как по-разному воспринимают эту тему Восток и Запад. Для Данте, и в целом для христианского мировоззрения, тот факт, что душа заключена в дерево, является неким ужасным проклятием; для Оэ, который вырос в традициях синтоизма, напротив, это обстоятельство кажется позитивным: хорошо ведь, что после смерти человека его дух находит пристанище в дереве, сливаясь с природой. Лес Оэ – в некотором смысле истинный главный герой романа – населен духами и становится священным местом, где можно создать, используя выражение одного из персонажей, «чудесную деревню», что звучит если не как своего рода земной Рай, то, по крайней мере, как Чистилище, где всякая вина искупается во имя любви.

Среди многочисленных персонажей романа Гии является знатоком «Комедии», и с этой точки зрения его можно рассматривать как своего рода альтер эго писателя. Именно он направляет действие, в то время как его друг Кэй, альтер эго Оэ во всех прочих аспектах бытия, кажется, лишь подчиняется ему. Многие эпизоды построены на дантовских цитатах, и если в некоторых случаях цитирование может показаться риторическим приемом, сколь угодно изысканным, но все же несколько искусственным, то в отношении этих двух героев цитаты и аллюзии становятся неотъемлемой частью их переживаний. Участие Гии в акции протеста против японо-американского договора о взаимном сотрудничестве и безопасности – дело происходит в 1960 году – и его ранение во время столкновений с полицией отсылают к видению в пятнадцатой песне «Чистилища» мученичества святого Стефана. Кораблекрушение же Одиссея, в конце его дерзкого странствия в поисках знания, сопровождает, в свою очередь, тему неудачи Гии и Кэя, которые, несмотря на свой идеализм, видят крах нереализуемого проекта – воссоздать то, что они называют «вечным временем сна».

Не обошлось, конечно, и без Беатриче. И здесь Оэ демонстрирует всю свою дантовскую эрудицию, выходя за рамки «Комедии» и цитируя «Новую жизнь», в частности тот эпизод, где поэт рассказывает о своей встрече с дочерью Фолько Портинари, которая предстает перед ним не как «дитя смертного, но как потомок бога». В романе японского писателя контекст, однако, особый: речь идет о создании фильма, что так страстно желает снять Гии, представляя в роли Беатриче актрису, в которую он влюблен. Сценарий же для этого фильма пишет Кэй. Он даже придумывает двойной образ Беатриче: первая – прекрасная дочь местного сановника, но с ней у героя фильма Мэйсукэ должен случиться конфликт; вторая – юная мачеха самого