Любовь великих. Истории знаменитых пар - Наталья Ярошенко

Не так давно мир искусства потрясла сенсация. В 1993 году в Венеции проходила выставка произведений Модильяни из коллекции его близкого друга Поля Александра. На ней была представлена серия ранних рисунков художника, на которых итальянская славистка Августа Докукина-Бобель определила восемь с изображением обнаженной русской поэтессы Анны Ахматовой. К великому сожалению, я думаю, что после выставки эти ценные для нашей страны работы снова отправились в закрытую коллекцию итальянца, но будем надеяться, что когда-нибудь они приедут на родину Анны Ахматовой.

Гумилев, как это часто бывает со слишком восторженными влюбленными, почти сразу после свадьбы охладел к жене и после не совсем романтичного медового месяца отправился в далекую африканскую экспедицию. Его теперь гораздо больше интересовали этнографические находки Абиссинии, чем прелести молодой жены.

Сразу после рождения первенца, которого супруги гордо нарекли Львом, молодые родители предоставили друг другу полную свободу в личной жизни.

Анна, написав о сынишке короткий милый стишок: «Ах! улыбчивого птенчика подарила мне судьба», отдала его на воспитание бабушке по линии мужа, Анне Ивановне Гумилевой, которая жила в деревне Слепнево Тверской области. До семнадцатилетия сына поэтесса крайне редко приезжала навестить своего «птенчика», и эта материнская отчужденность на всю жизнь оставила печальный след в душе Льва Гумилева.

Повзрослев, он стал позволять себе такие оскорбительные высказывания в адрес матери, о которых другие даже помыслить не могли. Когда поэтесса в его присутствии принимала свою обычную величественную позу, а в ее голосе появлялись повелительные нотки, сын при всех неприязненно восклицал: «Мама, не королевствуй!» Настоящим ударом для Ахматовой стало письмо Льва, написанное им из лагеря своим знакомым, в котором он беспощадно уязвлял ее материнские чувства: «Для нее моя гибель будет поводом для надгробного стихотворения о том, какая она бедная — сыночка потеряла, и только. Но совесть она хочет держать в покое, отсюда посылки, как объедки со стола для любимого мопса, и пустые письма» [36].

Справедливости ради нужно сказать, что Ахматова многое сделала для освобождения сына и даже вопреки своим убеждениям сочинила и опубликовала стихи во славу генералиссимуса, но детские психологические травмы Льва и его трезвый взгляд на поэтессу просто как на женщину и мать всегда брали верх в его отношении к ней.

Лев Гумилев, несмотря на все превратности судьбы, впоследствии станет видным ученым, а его теория пассионарности считается научным прорывом в понимании развития общества.

Для того чтобы проследить дальнейшую судьбу поэтессы, нужно ненадолго вернуться назад, когда обитатели «Бродячей собаки» безмятежно проводили время в уютном подвале, а звезда ночных бдений Анна Ахматова писала такие стихи:

Да, я любила их, те сборища ночные,

На маленьком столе стаканы ледяные,

Над черным кофеем пахучий, тонкий пар,

Камина красного тяжелый, зимний жар,

Веселость едкую литературной шутки

И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.

Возможно, поэтесса имела в виду взгляд одного из странноватых посетителей кабаре, которому завсегдатаи давали следующую характеристику: «Встречались иногда и такие монстры, как способный молодой поэт Шилейко, выглядевший весьма ветхим, сгорбленным стариком. Тогда еще студент университета, он обнаружил в хранилищах Эрмитажа два письма вавилонского царя Хаммурапи и получил справедливое признание как ученый-востоковед…» [4]

Этот высокий тощий человек, похожий на Фауста, привлек к себе внимание Анны Ахматовой чрезвычайной увлеченностью Востоком и тем редким обстоятельством, что не выражал по отношению к ней особой восторженности. Интерес к нему подстегнули беседы Гумилева и его друга по «Цеху поэтов» Михаила Лозинского; они восхищенно говорили о его энциклопедических познаниях, да и было чем восторгаться: Шилейко владел пятьюдесятью языками, в том числе древними и почти мертвыми.

Позже причиной неудачного брака с этим мужчиной Анна назовет слишком сильное влияние на ее выбор Гумилева: «Лозинский и Гумилев свято верили в гениальность третьего (Шилея) и, что уже совсем непростительно, — в его святость. Это они (да простит им Господь) внушили мне, что равного ему нет на свете» [3].

Отношения Гумилева с женой со временем совсем разладились, он писал об этом с нескрываемой обидой: «Она всегда была грустна, имела страдальческий вид, думали, что я тиранический муж, и меня за это ненавидели. А муж я был самый добродушный и сам отвозил ее на извозчике на свидание».

Сразу после давно назревающего развода Гумилев женился на той самой актрисе, которая забросила перчатку на люстру в кабаре «Бродячая собака», а Анна вышла замуж за вышеупомянутого Шилейко.

Многие удивлялись этому странному выбору шикарной успешной Анны. Можно предположить, что в браке с Гумилевым ей недоставало трагических переживаний, служивших плодородной почвой для ее натуры и вдохновения в поэзии. На фоне неограниченной свободы и тотального признания ее творчества пребывать в состоянии грусти и страданий оказалось делом очень энергозатратным, и ей понадобились реальные мучения. Предоставить их свободолюбивой декадентствующей даме способен был не просто жесткий мужчина, а настоящий изощренный тиран с книжкой персидских стихов под мышкой. Когда читаешь записки Ахматовой того периода, создается ощущение, что у нее возникла прямо-таки потребность самоуничтожения, желание добровольно взобраться на эшафот и потребовать, чтобы палач поскорее опустил топор на шею: «К нему я сама пошла… Чувствовала себя такой черной, думала, очищение будет… Пошла, как идут в монастырь, зная, что будет потеряна свобода, воля, что будет очень тяжело…»

Шилейко сразу отнял у поэтессы имя и дал ей новый псевдоним — Акума, что по-японски означает «демон», или «дьявол». Анна, лишенная не только имени, но и права на творчество, часами записывала под диктовку мужа поэтические переводы древних текстов. Когда он отлучался, то, как злой колдун, запирал вход в дом через подворотню и уносил ключи с собой. По воспоминаниям приятельницы Ирины Грэм, поэтессе приходилось прибегать к акробатическим трюкам, чтобы выбраться на улицу: Анна Андреевна, будучи, по оценке Грэм, самой худой женщиной в Петербурге, ложилась на землю и выползала из подворотни, как змея.

Письма, приходившие на имя Ахматовой, Шилейко нераскрытыми сразу сжигал, а если ему нужно было растопить самовар, то для розжига использовал рукописи со стихами супруги. Даже без детального описания подробностей семейной жизни поэтессы становится понятным, что Ахматова получила множество поводов для страданий.

Гумилев, узнав, как живет его бывшая жена, воскликнул: «Я плохой муж, не спорю! Но Шилейко вообще в мужья не годится. Катастрофа, а не муж».

Поэтессе понадобилось несколько лет, чтобы насытиться подлинными муками с «мужем-палачом» и «домом-тюрьмой». Когда она очнулась от мрачного наваждения, то, как всегда, описала свои ощущения, очень точно транслируя в стихах природу добровольного рабства:

Тебе покорной? Ты сошел с ума!

Покорна я одной Господней воле.

Я не хочу ни трепета, ни боли,

Мне муж — палач,