Любовь великих. Истории знаменитых пар - Наталья Ярошенко

Чтобы выжить в среде петербургских эстетов, поэтам из деревни жизненно необходимо было держаться вместе и помогать друг другу. Интуитивно они понимали, что интересны прежде всего своей неординарностью и колоритной народностью, поэтому вместо того, чтобы образовываться и шлифовать свой талант, кичились тем, что деревенские, и поэтому частенько выглядели как ряженые.

Вот как описал облик Есенина один из современников, присутствовавших на его выступлении: «Голубая рубашка, балалайка и особенно сапожки, напоминавшие былинный стих “возле носка хоть яйцо прокати, под пятой хоть воробей пролети”» [88].

Для того чтобы придать своим стихам побольше рязанского колорита, поэт стал частенько заглядывать в «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Даля, в основном в раздел устаревших и местных выражений. Молодой человек, уже достаточно долгое время проживая в столице, вдруг стал сильно окать — так, как это делают местные жители северных областей России, хотя сам он был родом с рязанщины, где местные жители скорее нараспев акают. Но сообразительный парень смекнул, что оканье больше смешит публику, поэтому срочно решил внедрить этот прием. И действительно, вскоре в газетах начали появляться хоть и снисходительно ироничные, но все же хвалебные отзывы о его выступлениях: «Стоило ему только произнести с упором на “о” — “корова” или “сенокос”, чтобы все пришли в шумный восторг. “Повторите, как вы сказали: ко-ро-ва? Нет, это замечательно! Что за прелесть!”»

Благодаря острому и проницательному уму Есенин не только быстро приспособился к вкусам столичной публики, но и сообразил, что популярность нужно использовать для новых полезных знакомств.

Обжившись в Петербурге и приобретя определенную известность, поэт почувствовал, что уже можно иногда снимать свою ярко-голубую сценическую рубаху и отходить от образов скомороха и благодушного белокурого Леля.

Вышитая крестиком косоворотка все реже покидала полочку в шкафу: ее сменил элегантный костюм и модная трость.

Столичная жизнь стала проникать не только в быт, но и в душу Есенина, и в разговорах он редко вспоминал родимую крестьянскую вольницу. Даже в родном селе Константиново, воспетом в его поэзии, Есенин уже не мог находиться больше чем неделю.

Революция принесла радикальные изменения в политическую и социальную жизнь общества, неизбежно повлияв также на культурные предпочтения и вкусы публики.

Канула в Лету мода на вселенскую усталость и чистый эстетизм, крестьянское происхождение перестало быть препятствием для всеобщего признания — напротив, оно становилось огромным плюсом в поэтической карьере.

Окрыленный новыми возможностями, Есенин ощутил уверенность в своих силах и решил создать уже собственное общество поэтов под названием «Ассоциация вольнодумцев».

Конечно, новая власть благосклонно отнеслась к его затее благодаря ставшим уже весьма популярными «крестьянским» стихам, но немалую роль сыграли и политически грамотно составленные документы. В них значилось, что открываемое общество — это «культурно-просветительское учреждение, распространяющее творческие идеи революционной мысли».

Для такой полезной для дела революции организации правительство выделило шикарное помещение на центральной улице Москвы. Там от прежнего хозяина, известного клоуна Бома, остался прекрасный интерьер в стиле модерн, дорогая мебель и красивая посуда. По мнению членов нового общества, нужно было лишь сделать яркий акцент на том, что это не какое-нибудь рядовое кафе, а настоящее логово вольнодумцев. Для этого все стены выкрасили в ультрамариновый цвет и желтой краской нарисовали на них портреты имажинистов — именно так стали именовать себя крестьянские поэты.

Имажинисты стали влиятельной силой и с энтузиазмом бывших униженных категорично отринули устаревшие эстетские воззрения на поэзию, а с ними и носителей этой культуры. Они с вызовом провозгласили, что поэтические образы отныне должны создаваться не с помощью эстетических приемов, а через метафоры и анархические мотивы. Заявляя, что именно такая поэзия станет лучшей частью современного творчества, они записали в своем манифесте: «От нашей души, как от продовольственной карточки искусства, мы отрезаем майский, весенний купон».

Посетители кафе могли ознакомиться со стилем имажинистов, прочитав написанные прямо на стене строки авторства Есенина:

Плюйся, ветер, охапками листьев,

Я такой же, как ты, хулиган! [45]

Другое его стихотворение было помещено под рисунком нагой женщины с глазом в середине живота:

Посмотрите: у женщин третий

Вылупляется глаз из пупа.

Перед взором входящих представала начертанная на потолке огромными «летящими» буквами цитата из манифеста:

В небе — сплошная рвань,

Облаки — ряд котлет,

Все футуристы — дрянь,

Имажинисты — нет.

Но главный символ вольнодумства и полета фантазии имажинистов заключался в парадоксе наименования заведения: «Стойло Пегаса». Таким образом эти лихие ребята решили соединить высокое предназначение искусства с образом деревенского хлева.

В мемуарах Эмиля Кроткого можно найти описание публики, посещавшей это кафе: «Озорничал он (Есенин) и в московском “Стойле Пегаса”. Странное это было учреждение. На эстраде — Есенин, Брюсов. Перед эстрадой — спекулянты, проститутки и — по должности, а может, и по любви к поэзии — агенты уголовного розыска. Поэзией тогда питались многие, — благо хлеб по карточкам выдавали очень скупо» [61].

Наконец у Есенина появилось собственное место для выступлений, да и постоянный доход от ставшего популярным в среде разномастной публики заведения.

Еще не так давно деревенский паренек в стоптанных сапогах неприкаянно бродил с книжками, перевязанными материнским платком, по улицам Петербурга, и вот уже он стал признанным среди модных поэтов состоятельным столичным денди. Его психические и моральные возможности не успели созреть для свалившейся на него славы. У людей, получающих такие дары судьбы постепенно, вырабатывается противоядие к соблазнам. Молодому парню двадцати с небольшим лет, не имеющему серьезного образования, который еще вчера шлепал босиком по деревенским лужам и которому любая городская девица казалась недостижимой мечтой, оказалось не под силу пройти медные трубы столичной жизни. Безмерная популярность, преклонение красивых холеных женщин — было от чего закружиться его белокурой голове:

О, если б вы понимали,

Что сын ваш в России

Самый лучший поэт!

Вы ль за жизнь его сердцем не индевели,

Когда босые ноги он в лужах осенних макал?

А теперь он ходит в цилиндре

И лакированных башмаках.

Сменив образ простодушного Леля на имидж вольнодумца и хулигана, Есенин и стихи стал писать не о манящих рязанских просторах, а о разнузданной жизни в столице и о себе как о москвиче:

Я московский озорной гуляка.

По всему тверскому околотку

В переулках каждая собака

Знает мою легкую походку.

Но когда с бедностью и униженным состоянием «деревенщины» было покончено, Есенин быстро потерял и уважение к другим людям, стал позволять себе грубые, беспардонные замечания даже в отношении признанных поэтов. «Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке!» — высокомерно критиковал он поэта.

Особенно Есенин задирал Бориса Пастернака и