Любовь великих. Истории знаменитых пар - Наталья Ярошенко

частенько сознательно провоцировал его на драку, публично высмеивая его стихи. Есенина в этой непримиримой, враждующей паре называли королевичем, а Пастернака — интеллигентным мулатом. Катаев в своих мемуарах оставил описание одной из их стычек: «Королевич по-деревенски одной рукой держал мулата за грудки, а другой пытался дать ему в ухо. А мулат в развевающемся пиджаке с оторванными пуговицами ловчился ткнуть королевича кулаком в скулу» [49].

Есенин, как всегда, быстро сообразил, что такое эпатажное, задиристое поведение создает повышенный интерес к его персоне, и задумал цикл стихов «Москва кабацкая». Он искусственно усиливал эффект от публичных скандалов и всячески ваял себе образ похабника и хулигана, считая, что от этого его имидж «будет ярче гореть»:

Ах! какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в бога верил.

Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!

Все сжигает житейская мреть.

И похабничал я и скандалил

Для того, чтобы ярче гореть.

Некогда страстно верующий в Бога простодушный белокурый Лель добился своей мечты стать знаменитым поэтом, но при этом потерял не только веру в Бога, но и себя самого.

Дайверы на печальном опыте знают, что слишком быстрый подъем из глубины на поверхность может привести к летальному исходу. Организм не успевает адаптироваться к перепадам давления, и кровь ныряльщика буквально вскипает. Чтобы избежать кессонной болезни, необходимы так называемые декомпрессионные остановки, во время которых организм постепенно приспосабливается к новым условиям.

У поэта не было таких жизненно важных передышек, где он мог бы трезво оценить цену фальшивых побед и пошлой популярности. Его необычайный поэтический дар во время стремительного взлета все больше растворялся в затхлом облаке алкоголя, и мозг «вскипал» от эйфории скандальной славы.

Только за то время, когда он уже жил в Москве, в милиции на него было заведено тринадцать дел за хулиганство. Но, как часто бывает с популярными людьми, всегда находились спасатели, которые за возможность ощутить на себе отблеск величия талантливого человека выручали Есенина и, используя свое положение, каждый раз вызволяли поэта из тюремной камеры. Так, профессор Ганнушкин скрывал его в своей клинике от судебных приставов, а министр просвещения Луначарский лично обращался к судье, чтобы тот закрыл дело против поэта.

Из-за безнаказанности скандалы затевались уже не ради имиджа хулигана, а по привычке, везде и всегда. Где бы Есенин ни появлялся, окружающие ждали перепалку.

Как-то сильно выпивший поэт в перерыве между актами премьерного спектакля явился в гримерку молодой актрисы Малого театра. Девушка пыталась просьбами и мольбами выдворить его оттуда, но Есенин ни в какую не соглашался покинуть помещение. Пришлось вызвать милиционеров, и досталось не только стражам порядка, но и всем, кто попадался на пути пытавшегося убежать поэта.

Коварная водка становилась для него не антуражным атрибутом «озорного гуляки», а ежедневной потребностью.

Еще когда Есенин приехал в Петербург впервые, опытный Блок, предвидя восхождение молодого поэта к вершинам славы, в одном из писем написал ему: «Сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унес и чтобы болото не затянуло». Но Есенин не придал значения словам искушенного Блока. Своенравный ветер популярности унес молодого парня далеко в сторону от предназначенной его талантом судьбы. Вместо прозрачных небесных высот творчества он попал в липкое болото алкоголя, которое затянуло его почти с красивой белокурой головой.

Чем больше поэта уносило от поэтических возвышенных замков в душные подвалы кабаков, тем меньше оставалось людей, способных своим авторитетом остановить его безудержное падение.

Даже своего кумира Блока он не пощадил. О поэме «Двенадцать» Есенин пренебрежительно скажет: «Разве может немец сказать о России дельное?»

Ближайший друг поэта Анатолий Мариенгоф, с которым они одно время делили дешевую холодную комнатенку в Петербурге, отмечал, что состояние Есенина в это время было крайне тяжелым: уже от первой утренней рюмки у него темнело сознание.

Катастрофа приближалась постепенно, и поначалу поэт не мог осознать глубины своего падения, ему, как и многим зависимым людям, казалось, что он управляет ситуацией и алкоголь лишь помогает погрузиться в творческое состояние. Но уже вскоре он напишет:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Есенину удалось сохранить чудесные кудри и свежесть красивого лица благодаря тому, что его организм был еще довольно молод и крепок. Лишь голос поэта предательски отражал душевную боль и звучал все более глухо и надрывно. Если забыть об ангелоподобном лице на фотографии и послушать на фонографе записи его исполнения стихов, то нам представится совсем другой человек: жесткий, громогласный, чеканно произносящий каждую фразу. Некоторое представление о его голосе и манере читать стихи можно получить из выступлений Владимира Высоцкого. Когда актер готовил монолог Хлопуши в спектакле по поэме Есенина «Пугачев», он прослушал все записи самого поэта и максимально старался перенять его стиль речи, а их голоса были от природы схожи.

Эти два великих мужчины, к огромному сожалению, не смогли полностью реализовать блестящие таланты из-за пагубных привычек. В их судьбах есть еще одно общее обстоятельство: оба были женаты на очень известных иностранках, потрясающих женщинах. Высоцкий — на очаровательной французской актрисе русского происхождения Марине Влади, а Есенин — на всемирно известной американской танцовщице Айседоре Дункан. Обе женщины душой почувствовали талант своих избранников и продолжительное время шли на жертвы ради спасения мужей.

«Он читал мне свои стихи, — рассказывала о первой встрече с Есениным Айседора Дункан. — Я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал гений!»

На мой взгляд, такую по-собачьи преданную любовь взрослой всемирно знаменитой женщины к русскому молодому крестьянскому поэту невозможно объяснить экзальтированными чувствами поклонницы его стихов. Дункан выбрала Есенина своим верховным повелителем, не понимая не то что его стихов, но и ни слова из того, что он говорил. Ему же эта обворожительная женщина казалась невозможной заморской принцессой из сказки, из какого-то непостижимого волшебного мира. Правда, эта восторженность длилась у поэта недолго. Как только Айседора сошла с заоблачных высот в их общую спальню и проявила рабскую покорность, ее чары перестали действовать на молодого мужа.

Новаторским танцам Айседоры Дункан аплодировали восторженные зрители от Лондона и Нью-Йорка до Рио-де-Жанейро и Афин. Необычная артистка отринула принятые у балерин позы, которые хоть как-то сковывали ее импровизированную хореографию. Словно древнегреческая гетера, с распущенными волосами, босая и одетая лишь в полупрозрачную тунику, Айседора завораживала зал естественными, свободными телодвижениями. Казалось, на сцене резвится ребенок, который еще не знает, как положено танцевать,