Любовь великих. Истории знаменитых пар - Наталья Ярошенко

В Россию авангардную танцовщицу, стиль которой был чрезвычайно созвучен идеям революционной свободы, пригласил нарком просвещения Луначарский, для того чтобы создать пролетарскую школу танцев.

На первом же занятии Дункан рассказала ученицам о сути своего подхода: «Я не собираюсь учить вас танцам. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как молодые деревца под ветром, радоваться, как радуется майским утром бабочка, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка».

Когда Дункан появилась в Москве, все старались попасть на ее выступления. Есенин с восторгом смотрел на танцовщицу с задних рядов театрального зала, и лишь однажды ему посчастливилось попасть туда, где была она, — в студию к художнику Якулову.

В этот вечер между 26-летним поэтом и 44-летней танцовщицей, словно молния, пробежала искра. Они и сами не слишком отчетливо помнили, как оказались на Пречистенке в особняке Айседоры. Секретарь Дункан так описывал минувшие события:

«Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам… Трудно было поверить, что это первая их встреча; казалось, они знают друг друга давным-давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер.

Есенин, стоя на коленях и обращаясь к нам, объяснял: “Мне сказали: Дункан в “Эрмитаже”. Я полетел туда…”

Айседора вновь погрузила руку в “золото его волос”. Так они “проговорили” весь вечер на разных языках буквально (Есенин не владел ни одним из иностранных языков, Дункан не говорила по-русски), но, кажется, вполне понимая друг друга» [112].

Есенин был абсолютно искренне увлечен своей Изадорой, он сердцем почувствовал, что ее добросердечность и безмерная, почти материнская любовь могут стать его спасением.

Я не знал, что любовь — зараза,

Я не знал, что любовь — чума.

Подошла и прищуренным глазом

Хулигана свела с ума, —

от чистого сердца написал тогда поэт эти строки.

После регистрации брака молодожены обоюдно решили взять двойные фамилии, и Есенин, выходя из ЗАГСа, радостно выкрикнул: «Теперь я — Дункан!»

Айседора хотела делиться с любимым всем, что было у нее, она задумала показать молодому мужу весь мир, и вскоре новоиспеченная супружеская пара отправилась в далекое путешествие: сначала в Европу, а затем в Нью-Йорк.

Своим знакомым искренняя женщина с доверчивой радостью говорила: «Я счастлива любить Есенина. Есенин — великий поэт, он — гений. Я покажу его всему миру, я хочу, чтобы весь мир склонился перед Есениным».

Но далеко не все разделяли восторг Айседоры: вечные завистники особенно рьяно намекали на их разницу в возрасте, кто-то распространил в Москве такой язвительный стишок об отлете молодоженов:

Есенина куда понес аэроплан?

В Афины древние, к развалинам Дункан.

Вопреки планам влюбленной женщины, за границей Есенина не приняли как поэта, его всюду представляли только как мужа великой Дункан. Есенин чувствовал себя глубоко униженным, его не мог обрадовать ни пятиместный «Бьюик», предоставленный паре знакомыми Айседоры, ни шикарные номера европейских и американских отелей. Поэт мало того что не мог говорить на чужестранных языках, он вне родины и на своем собственном перестал писать хорошие стихи.

Как-то, без дела блуждая по заграничным улицам, Есенин наконец увидел свою фотографию на первой полосе газеты и какую-то непонятную ему подпись под ней. Вот что он потом написал об этом случае своим друзьям в Россию:

«Купил я… добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю — надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: “Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой…” и т. д. и т. д. Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу. Очень уж мне назад, домой, хочется».

Тогда к нему вернулась привычка заливать неприятности алкоголем, а с ней и наплевательское отношение к Айседоре. Он стал беспробудно пить, пустился в загул и даже начал распускать руки. После кутежей он устраивал дома скандалы, злясь на жену за ее успех, нередко бил ее, потом, опомнясь, слезно каялся и неистово клялся ей в любви. На одном из концертов Дункан он устроил такой дебош, что Айседора вынуждена была вызвать полицию, и Есенина тогда поместили в психиатрическую клинику. Выйдя оттуда, он заявил несчастной женщине, что она старуха и не так уж хороша собой. С этого времени Есенин перестал сдерживать себя: оскорбления полились на жену непрерывным грязным потоком. Примером могут служить его отвратительно унизительные строки в адрес совсем недавно горячо любимой женщины:

В огород бы тебя на чучело,

Пугать ворон.

До печенок меня замучила

Со всех сторон.

Сыпь, гармоника! Сыпь, моя частая!

Пей, выдра! Пей!

Мне бы лучше вон ту, сисястую, —

Она глупей.

Я средь женщин тебя не первую…

Немало вас,

Но с такой вот, как ты, со стервою

Лишь в первый раз.

Болезненная зависимость Дункан от мужа-хама сменилась огорчением и невероятной усталостью. Когда пара наконец вернулась в Москву, изнуренная скандалами Айседора почти равнодушно сказала знакомым: «Я привезла этого ребенка на его родину, но у меня нет больше ничего общего с ним».

За время жизни с Есениным Айседора выучила несколько русских слов, но на всю оставшуюся жизнь запомнила два из них, которые с душевной болью слишком часто говорила мужу. Она прикладывала руку к сердцу, показывая жестом: «Вот здесь у тебя…», и вслух тихо произносила: «Ангел», затем переносила ладонь на голову («А здесь…») и почти со слезами продолжала: «Дьявол».

После расставания с женой Есенин, словно из мести, сразу бросился на поиски новой подруги, но ни одна женщина не могла дать ему того тепла, которое он получал от Айседоры. Наконец он присмотрел достойную партию. Поэт надеялся, что женитьба на внучке великого писателя Льва Николаевича Толстого сможет компенсировать ему те унижения, которые испытывало его самолюбие в браке с Дункан, а преданная «породистая» девушка будет способна заменить Айседору. Его новую супругу звали так же, как и бабушку, она была полной тезкой жены писателя — Софьей Андреевной. Этот брак как бы приближал Есенина к самой верхушке творческой интеллигенции России, к тому же родня, как известно, была графского рода. Хоть это обстоятельство в новой России уже не являлось фактором престижа, но очень нравилось поэту. Он часто и с особой гордостью сообщал всем окружающим: «Моя жена — внучка Толстого».

Есенин и в этом браке рассчитывал