Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast - Михаил Владимирович Давыдов

– Мама вошла. Не женщина – призрак, не плоть – след. Осторожно, будто боялась потревожить ток. Голос ее звенел будто стекло, напряженное до хруста: «Сынок?» Я не повернулся. Вода плескалась, отражение в ванне не было моим. Она подошла. Села. Так, как садилась рядом в детстве, когда я болел, и в ее пальцах было тепло надежды. Но теперь в этом не было жизни. Только искажение. Взлом.

– Я встал. Она не отпрянула. Либо не успела, либо приняла свою роль. Вспышка – как внутренний удар молнии. Кулак – как команда. Потом отвертка. В шею. В грудь. В живот. Я не помню, сколько. Я не считал. И слава Богу. Считать – значит сомневаться. А я не сомневался ни на мгновение. Я делал, как должно быть сделано, пока не исчезла вибрация. Пока не угас свет. Пока не стало тишины.

– Но тишина не пришла. Она все еще дышала. Как тварь с вырванным сердцем, но все еще цепляющаяся за жизнь. Я смотрел на нее. Я видел кровь – не как жидкость, а как печать, как знак. Я вызвал скорую. И ушел. Просто ушел. Потому что если бы остался, пришлось бы добить. А я… Я не хотел быть тем, кем они пытались меня сделать.

Правда потерпевших

Первым был мальчик. Алексей Годунов. Перелом носа, множественные садины, ушибы, оттеки. В день суда стоял смирно, не шевелился. Ни слез, ни дрожи, ни защитной позы. Он не смотрел в сторону клетки. Смотрел в пол. Когда встал, сказал спокойно:

Я шел из школы. У нас была контрольная по математике, я получил пятерку и очень хотел скорее рассказать об этом маме, обрадовать ее. Шел как обычно пешком, зашел в подъезд, нажал кнопку лифта, зашел внутрь. Двери почти закрылись, и в последний момент кто-то вставил руку – лифт снова открылся. Это был он. Я его очень боялся. Он однажды напал на мою кошку, я сам видел: у гаражей он подошел и пнул ее, а она больше не встала. Я рассказывал маме, но она тогда не поверила, сказала, что кошка просто убежала.

Когда он зашел в лифт, я встал в угол и смотрел в пол, почти не дышал. Чувствовал, что он смотрит прямо на меня. Я не поднимал глаз, но потом почувствовал, как он подошел ближе. Я посмотрел – он смотрел на меня и улыбался. Это была злая, неприятная улыбка. А потом он просто ударил меня в лицо. Сначала один раз, потом второй. Я упал, и он стал пинать меня – по животу, по груди. Я не кричал, потому что не мог, воздуха не хватало. Лифт остановился на моем этаже, он вышел, а я не мог даже встать.

Своим рассказом Леша не пытался вызвать сочувствие или потребовать наказания. Когда он упомянул про кошку, сделал короткую паузу, как будто сомневался, стоит ли это говорить, но все же сказал. Было видно, что его психика надломилась еще тогда. «Он пнул ее. Она не встала». Потом – про лифт: «Я не дышал почти. Стоял в углу. Он зашел. Смотрел. Улыбался. Потом ударил». Голос был ровным, почти мертвым. Леша не выглядел испуганным – скорее, разочарованным, как будто внутри него что-то сломалось окончательно. Поэтому внутреннее кровотечение стало не самым страшным последствием той встречи.

Елена. Мать Алексея. После случившегося – острое стрессовое расстройство с элементами панических атак и соматизированной тревоги.

Я была на работе, обычный день. Около трех звонит Тамара. Голос у нее дрожит, почти шепотом говорит: «Твой Леша у меня. Он избит и весь в крови, скорую уже вызвала». У меня в груди все сжалось. Я даже не сразу поняла, что происходит. Вскочила со стула, схватила сумку и, пока бежала до машины, пыталась понять, спрашивала: «Что значит – избит? Кто? Где он?» А она мне: «Нашла его в лифте свернутого в калачик» И добавляет: «Это он». Я знала, о ком она. Все знали.

У меня из рук выпал телефон, я даже не помню, как его потом подняла. Мчала на машине через весь город, нарушая все правила. Когда доехала до дома – никого уже не было. Ни Леши, ни Тамары, ни скорой. Я бегала по двору, как безумная, звонила соседям, пыталась понять, куда все делись. Никто не брал. И тогда я начала звонить по всем больницам подряд. Только в десятой больнице мне ответили. Сказали: «Ваш сын у нас. Перелом носа, ушибы, ссадины. Сейчас под наблюдением». Мой ребенок в больнице, весь в крови, избитый. Я сразу поехала туда. Дорогу не помню. Только как поднялась по лестнице, как спросила на посту, в какой он палате, и как рука дрожала, когда я толкнула дверь.

Сынок лежал на кровати, лицо в бинтах, нос распухший, на лбу синяк. Но даже не это было страшно. Он молчал. Просто смотрел в потолок, не шелохнувшись. Я села рядом, взяла его за руку. Леша не сказал ни слова. Только медленно повернул голову и посмотрел на меня. И в этом взгляде было нечто, что мне трудно описать. Он был ребенком – моим, любимым, веселым, открытым, а смотрел как взрослый, как человек, у которого забрали что-то очень важное.

Я сидела с ним до вечера. Гладила по руке, по волосам, шептала, что он в безопасности, что я рядом. И не знала, как сделать, чтобы вернуть его в чувства, как было до этого дня. Внутри все кричало: за что? Почему? Как можно было так?

Соседка Тамара. Шестьдесят три года. Жила этажом ниже того, на который приехал лифт. После инсульта ходила медленно, с палочкой. Руки дрожали, голос дрожал. Только глаза остались, на удивление, живыми.

Я у себя в квартире сидела, смотрела что-то по каналу «Культура», не помню уже. И тут как грохнет что-то на лестничной клетке! Звук такой, будто не просто что-то упало, а взорвалось. Я аж вздрогнула. У меня там цветы стояли – фиалки, пять горшков, сама укореняла. Я сразу поняла. Опять он. Это ведь не первый раз. Он каждую весну как с цепи срывается. То дверь подожжет, то мусор по подъезду раскидает, то на кого-то наорет.

Я выхожу, и что вы думаете? Все мои фиалки – в клочья. Горшки вдребезги, земля по