Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast - Михаил Владимирович Давыдов

полу, вода течет, и он стоит, прямо по ним ногами топчет. У него лицо… знаете, как у одержимого. Я накричала на него, конечно. Но что толку? Он даже не реагирует. Я плюнула и ушла к себе. Но стою и в глазок смотрю, наблюдаю за ним. Он спустился вниз пешком, шел вроде нормально.

Все утихло, я даже подумала, что, может, отпустило его. А потом слышу, лифт наверху то открывается, то закрывается без остановки, как будто заел. Странно это было. Я поднялась, чтобы посмотреть.

И вижу: лифт стоит открытый, а в проеме торчит чья-то нога. Из-за нее дверь не закрывается. Я ближе подхожу, заглядываю, а там, в углу, в самой кабине, свернулся ребенок. Лицо все в крови, щека распухшая, нос, кажется, сломан, держится за живот. Это оказался Леша, наш мальчик с четвертого этажа. Добрый такой, тихий. Он даже кошек во дворе кормил, я его с детства помню.

Я к нему подбежала, пыталась поднять, а он стонет, еле шепчет, что не может, что больно. Я взяла его под руки как могла и потащила к себе в квартиру. Не знаю, как донесла, у самой сердце колотится, давление скачет, но я понимала – сейчас не до себя, надо помочь ему.

Как только затащила – сразу позвонила в скорую, потом матери Леши. И еще Володе – соседу со второго. Он бывший военный, крепкий мужик. С этим психом он раньше разговаривал, бывало, успокаивал. Я знала, что если кто и справится, то он.

Когда приехала скорая, я открыла дверь – и все. У меня перед глазами помутнело, пол пошел кругом, руки ватные. Очнулась уже в больнице. Сказали – гипертонический криз. Но, честно, мне не себя жалко. Мне Лешу жалко. То, что он с ним сделал… Это просто не укладывается в голове.

Семьдесят два года. Пенсионер. Ветеран труда и боевых действий в Афгане – Владимир Гойхман. Жил на втором этаже, у почтовых ящиков. В суде был с гипсом на ноге и костылями. Перелом малоберцовой кости правой ноги.

В это время дома был, с техникой ковырялся. Принтеры чиню. У меня небольшой бизнес еще с конца 80-х. Люди приносят – то картридж зажевало, то шестеренку клинит. Вроде все спокойно было. И тут звонок. Смотрю – Тамара, с седьмого этажа. Я с ней лет двадцать как знаком – добрейшая женщина, с цветами возится все время. Она кричит прямо в трубку: «Он опять начал! Леша в крови, у меня на диване лежит! Делай что-нибудь!». Паника полная.

Я ей говорю: «Сейчас поднимусь», положил трубку, и в этот момент с улицы слышу визг, какие-то вопли, сигналки срабатывают одна за другой. Думаю, не к добру. Подошел к окну – и точно: он с ломом носится между машинами, как одержимый. Бьет по лобовухам, режет по бокам, орет что-то невнятное, глаза – ну прямо звериные, пустые. И ведь не первый раз он срывается, но такого еще не было.

Я быстро обуваюсь, куртку накидываю, выбегаю. Спускаюсь и вижу, он уже три машины искромсал. Подхожу к нему аккуратно, спокойно говорю: «Эй, все, хорош, успокойся». Он повернулся, сразу узнал меня. И тут же замахивается ломом. У меня сразу же сработал рефлекс. Поднырнул, хватанул его в захват. Думал, удержу, ну сколько там – минуту-две, пока полиция приедет.

Но он вдруг как вцепился зубами в руку, в предплечье, так вгрызся, что я аж вскрикнул. Боль была дикая, я ослабил хват, и он тут же вывернулся. А потом как врезал мне ломом по колену. В полсилы, но мне этого хватило. Я аж упал на асфальт. Он отошел как ни в чем не бывало, бубнит что-то себе под нос, плюется, трясется и вдруг срывается с места, убегает.

Скорая приехала быстро, а точнее даже две. Одна – для Татьяны, вторая – для меня и Леши. Врач сказал: «перелом кости». Сейчас, если честно, хожу еле-еле. На улицу только с тростью, по лестнице как пенсионер шагаю по ступеньке. Больно. Не знаю, восстановлюсь ли полностью.

Никита Бороздов. Случайный прохожий. Не знал ни обвиняемого, ни потерпевших. Оказался не в то время и не в том метре. В медицинских документах – ушиб головного мозга средней тяжести. Потеря сознания. Амнезия. Тошнота. Позже – нарушение чтения, рассеянность, эпизоды дезориентации во времени. Врачи не исключают вторичную посттравматическую дислексию.

Ну, я… Я тогда шел. Ну, мы шли. Я и девушка моя, Таня. Вечер был, ну – не вечер, день. Ближе к трем. Или уже после. Мы просто… проветриться хотели. Погулять. А потом – звук. Машины. Орут. Не заводятся – сигналят. И… и крик. Какой-то… такой. Стариковский. Вязкий. Прямо сквозь все. Пронзает. Я Тане говорю, мол… типа, может помощь. Пошли. Повернули – за угол. И тут – бах. Он. Он прям… он в меня. В нас. Не как человек. Не видел я даже. Просто бах – и тьма. Я отлетел. Прямо головой. Асфальт. Тьма. Все. А потом уже… скорая. Мне говорят: ты кто? А я не знаю. Таню искал. А имя забыл.

Мать Вениамина. Дюжина ударов отверткой по телу. 4 – в шею, 8 – в грудь. Чудом жива.

– Он не всегда был таким. Он родился тихим, ласковым мальчиком, с этими огромными, задумчивыми глазами, в которых было столько ума, столько доброты. Он с детства был особенный – тонкий, чувствующий, не агрессивный. Он очень любил животных, помогал всем, кому мог. Никогда ни с кем не дрался, даже если его обижали. Учился прекрасно, не потому что заставляли, а потому что сам хотел – жадно, взахлеб. Он мечтал стать юристом, защищать людей, бороться за справедливость. Он поступил на юрфак сам, без связей, без протекций. Закончил с красным дипломом. Он был умницей. Таким гордиться не просто можно, а нужно.

– Я помню тот день как сегодня. Авария. Глупая, нелепая. Его подрезали, он ударился головой о стойку. Врачи сказали: черепно-мозговая травма средней тяжести, ничего страшного. Отлежится. Восстановится. Но он не восстановился. Или, вернее, восстановилось только тело, а разум… будто стал каким-то другим. Медленно, по чуть-чуть. Он стал молчаливым. Затем тревожным. А потом я начала узнавать в собственном сыне чужого человека.

– Сначала были просто странности. Слова, оторванные от контекста. Забывчивость. Потом – страхи. Он говорил, что соседи следят, что кто-то прячется в вентиляции, что даже мебель «нечистая». Мы, конечно, отвели его к врачам. Сначала – частным, потом – государственным. И когда услышали это