Корейские мифы. От Тангуна и хваранов до кумихо и продажи снов - Наталия Чеснокова

Чхоллима, чье название дословно можно перевести как «лошадь [на] тысячу ли» или «лошадь, [которая скачет] тысячу ли», имеет особое значение для современной северокорейской культурной традиции. Но мифологически она восходит китайскому образу цяньлима. В Корее под этим именем представляли себе крылатого или сверхбыстрого коня, который за один день может пересечь весь полуостров и которого невозможно оседлать обычному человеку: он слишком быстр, силен и свободолюбив. Во второй половине XX века образ получил вторую жизнь — уже в политическом контексте. В 1956–1958 годах, вскоре после корейской войны (1950–1953), Ким Ир Сен запустил в Северной Корее так называемое движение чхоллима. Идея была проста: как мифический конь преодолевает тысячу ли в день, так и народ должен работать со скоростью чхоллима, то есть сверхнормативно, совершая трудовые подвиги. Это движение продвигало идею трудовых соревнований, ударные бригады, лозунги о перевыполнении планов и мобилизацию всех внутренних резервов. С тех пор чхоллима прочно вошла в визуальный ряд КНДР. Самый известный памятник — статуя чхоллима в Пхеньяне: на высоком постаменте вздыбленный конь несет рабочего с документом партии и колхозницу со снопом риса, символизируя союз индустрии и сельского хозяйства, летящий вперед с невероятной скоростью.

Чхоллима упоминается в северокорейских песнях, лозунгах, слоганах. Так описывают невероятно талантливого человека, способного «одним скачком» продвинуться дальше других, или ситуацию, когда общество, войско или художник добиваются поразительно быстрых успехов. Для КНДР это особенно важно, чтобы подчеркнуть, что страна может добиться успехов за короткое время.

Cтатуя Чхоллима в Пхеньяне, КНДР.

Фото: Nicor, 2012. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0

От лошадей настоящих и мистических перейдем к кукольным.

В корейских придворных обрядах эпохи Чосон существовал любопытный ритуальный предмет — бамбуковая лошадь. Под названием чуканма (竹鞍馬, буквально «бамбуковая оседланная лошадь») скрывался макет коня, сделанный из бамбукового каркаса и бумаги. Его использовали в государственных похоронных церемониях и поминальных ритуалах, когда нужно было символически сопроводить умершего правителя или высокопоставленного сановника в загробный мир. Существовало и близкое по форме, но иное по смыслу изделие — чуксанма (竹散馬, «бамбуковая расседланная лошадь»). Это тоже была условная бамбуково-бумажная лошадь, но уже без седла, что подчеркивало другой статус или стадию ритуала: в одних описаниях оседланная лошадь связана с достоинством и властью умершего, в других расседланная символизирует окончательное снятие земных обязанностей и званий.

После завершения церемонии такие лошади не хранились. Их обязательно сжигали: считалось, что именно в виде дыма, поднимающегося к небу, ритуальные предметы лучше всего достигают мира духов и могут сопровождать душу умершего. Подобная логика передачи в загробный мир через огонь и дым характерна для многих восточноазиатских культур: материальный макет на время нужен живым, а затем, будучи уничтоженным, он как бы переходит в распоряжение предков.

По корейскому средневековому этикету чиновник, проезжая мимо дома уважаемого конфуцианского ученого или посвященного ему святилища, обязан был слезть с коня и пройти этот участок пути пешком — так он демонстрировал почтение. Если же он сознательно не спешивался, а продолжал ехать верхом, это считывалось как тонкий, но очень понятный знак протеста. В обществе, где открытая критика могла стоить карьеры или жизни, подобные немые жесты становились частью политического языка.

Давайте посмотрим, как это работало, на примере Квон Гына (1352–1409) — одного из первых и наиболее влиятельных неоконфуцианцев раннего Чосона, который сыграл важную роль в идеологическом обосновании смены династии Корё на Чосон. Переход власти в 1392 году сопровождался заговором, казнями и радикальным переломом привычного мировоззрения, поэтому к тем философам, кто поддержал новый порядок, относились очень неоднозначно: их одновременно считали строителями новой эпохи и предателями старой династии.

Квон Гын выступал за легитимность новой власти и фактически отказался от верности дому Ван, который правил в Корё. Для части чиновников это было неприемлемо. Они не устраивали публичных демаршей, но, проезжая мимо дома Квон Гына или святилища в его честь, демонстративно не слезали с лошади. Так они показывали: да, внешне мы подчиняемся новому порядку, но этого человека не признаём. Напротив, те, кто уважал Квон Гына и соглашался с его ролью в обосновании династии Чосон, обязательно спешивались и тем самым встраивались в противоположный лагерь памяти.

Примечательно, что подобные ритуальные жесты могли жить дольше самих участников событий. Место, где жил или почитался философ, превращалось в своего рода тест на позицию: спешился или нет. И эта немая формула согласия и несогласия могла передаваться из поколения в поколение, делая политическую и моральную оценку людей прошлого частью повседневного движения по городу или дороге[52].

И еще одна история — не совсем мистическая, зато широко известная в Корее благодаря детской песенке. История о том, как хваран Ким Юсин неудачно съездил к возлюбленной.

Ким Юсин нам уже встречался в истории о проданном сне. В корейской литературе очень много разных историй о нем и его семье, поскольку явно он был незаурядной личностью и хорошим военачальником. Но среди историй о том, как он мог вдохновить своих подчиненных, сымитировав возвращение на небо упавшей звезды с помощью обычного лука и подожженной стрелы, или как он мог общаться с животными и понимать знаки природы, есть немало личных, и ниже — одна из них.

Была у Ким Юсина любимая девушка. Он не был на ней женат, и, говорят, была она и вовсе певичка. Любовь отвлекала Ким Юсина от военных сражений, потому что мысли все крутились вокруг очаровательной красавицы. Решил он с ней порвать, и, хоть тяжело это было им обоим, Ким Юсин оставался тверд и страдал на расстоянии.

Но однажды он выпил лишнего и заснул, сидя на лошади. А лошадь пошла привычным маршрутом к дому, где ей расчесывали гриву и вкусно кормили овсом. К дому красавицы. Едва девушка увидела Ким Юсина, как сбежала по ступеням и кинулась к возлюбленному. Но и Ким Юсин очнулся от своей дремоты и обнаружил себя посреди дома той, к кому ни в коем случае обещал не приезжать. Клялся-обещался, а вот он, нарушает все обеты. Разгневался Ким Юсин на себя и на лошадь, но сам он нужен еще был Силла, а вот лошадь, предательница, жизни была недостойна. Потому отрубил Ким Юсин ей голову одним ударом.

История умалчивает, как к этому отнеслась красавица, на чьих глазах и в чьем дворе была убита лошадь. И как дальше до своего дома добирался Ким Юсин.

Овцы, козы и бараны

Как таковых мифов именно об овцах нет, но они тем не менее были важны для корейских ритуалов, поэтому