Модернизм. Соблазн ереси: от Бодлера до Беккета и далее - Питер Гэй

Мистический модернизм

1

Это случилось в Мюнхене, в подступающих сумерках 1909 или 1910 года — Василий Кандинский, который сам и рассказал эту историю, не обременял свою память прозаическими подробностями. Художник, возвращавшийся к себе в мастерскую после работы на пленэре, по воле случая оказался на грани изобретения абстрактного искусства. «Вдруг, — вспоминал он, — я увидел перед собой неописуемо-прекрасную, пропитанную внутренним горением картину». Он бросился к озадачившей его картине, на которой различил лишь формы и цвета. Объяснение пришло тотчас же: «Предметность вредна моим картинам». Кандинский внезапно понял, что правдоподобное изображение мешает искусству, и вынес более чем категоричное заключение: «Цели (а потому и средства) природы и искусства существенно, органически и мирозаконно различны» (84). Впоследствии он доказал истинность своего утверждения на практике, свободной от каких-либо обязательств перед внешним миром.

Сочтем ли мы воспоминания Кандинского бесстрастным отчетом об уникальном прозрении или же, что более вероятно, предельно сжатой акцентировкой более длительного процесса, свидетельствующего об отходе от идеала мимесиса? Так или иначе, противопоставление искусства природе стало эпохальным событием в истории модернизма. Как мы вскоре увидим, большинство художников, стремившихся к тому, чтобы оборвать связи с внешней реальностью, достигли этого поворотного пункта после многих лет упорной работы, направленной на создание стиля, сделавшего их знаменитыми. Их паломничество — они не признавали менее громких слов — было одновременно поучительной иллюстрацией и данью индивидуализму, лежавшему в фундаменте модернизма с его страстью к конфликтам и преувеличениям, а равно высокомерным презрением к условностям. Что и говорить: путей к художественному откровению было великое множество.

Кандинский считается одним из трех великих художников-модернистов (другие два — Мондриан и Малевич), которые явили миру свое, по выражению Бодлера, «обнаженное сердце», покорившись мистическому смыслу бытия. Что касается Кандинского, то в его мистицизме личные порывы, несомненно, доминировали над профессиональными навыками. Родившись в Москве в 1886 году, он получил экономико-юридическое (и притом отличное) образование, но не стал продолжать карьеру в «реальном мире», а вместо этого в 1896 году перебрался в Мюнхен, чтобы учиться живописи. Путем самообразования он добился больших успехов в качестве мастера декоративных композиций и живописных пейзажей, зачастую не лишенных определенной доли повествовательности. Несмотря на декларируемое стремление к обособленности, он стал членом — и даже основателем — нескольких художественных объединений. Однако активная общественная деятельность ни в коей мере не удовлетворяла его. Художник искал собственный язык для выражения самых сокровенных чувств, а для этого было необходимо найти новый универсальный стиль. Такова предыстория того вечера 1909 или 1910 года, когда Кандинский, увидев собственное полотно сбоку и в несколько размытом свете, почувствовал, что цель достигнута. Перед ним открылась перспектива создания неизобразительного искусства, свободного от связей с повествовательным сюжетом.

Незадолго до того, как Кандинский проторил путь к абстракции, такая индивидуалистская субъективность обрела капитальную академическую поддержку во влиятельном полемическом трактате немецкого историка искусства Вильгельма Воррингера. В своей диссертации «Абстракция и вчувствование» (1908), снабженной подзаголовком «К психологии стиля», который подчеркнул ее психологический аспект, Воррингер заявлял, что современная эстетика «решительно перешла от эстетического объективизма к эстетическому субъективизму». Значение в искусстве имеют — вернее, должны иметь — чувства, которые оно возбуждает. Если когда-либо будет написана «психология воли к искусству, это будет история чувства, и как таковая она будет на равных, бок о бок стоять с историей религии». Модернисты могли только приветствовать столь убежденного защитника чувств. «Ценность произведения искусства, то, что мы именуем красотой, — писал Воррингер, — заключена, вообще говоря, в его способности дарить счастье» (85). После чего следовало утверждение, что все произведения искусства — простые и сложные, изобразительные и абстрактные, новаторские и вторичные — могут оцениваться вне зависимости от эстетических иерархий или нравственных понятий. Кандинский, как будто бы говорил Воррингер, имеет все основания творить так, как он хочет.

Василий Кандинский. Офорт. Около 1925 По мнению художников-абстракционистов эпохи Кандинского, искусство могло полностью порвать с изобразительностью, но оно целиком зависело от духовных импульсов.

Радикальное противопоставление искусства и природы, на котором настаивал — впрочем, весьма непоследовательно — Кандинский[35], не было чисто эстетическим решением. Оно, как естественное следствие, вытекало из его доморощенной и несколько обветшалой мистической системы, замешанной на русском фольклоре, на теософских догмах Елены Блаватской, на его исключительной музыкальной и зрительной восприимчивости и ощущении собственного избранничества, на переживании миссии спасителя духовности от разъедающего воздействия современного «материализма». Современный мир, — вслед за немецкими романтиками XIX века утверждал Кандинский, — утратил душу и отчаянно нуждается в новой зачарованности, даровать которую способно только искусство.

В целом его «философия» сводилась к спрессованному и переработанному романтизму, этому расплывчатому понятию, которое Кандинский так любил использовать, говоря о своем искусстве. «Если сегодня нужна новая объективность — neue Sachlichkeit, — то пусть это будет новый романтизм» (86), — писал художник в 1925 году. Добавляя, что «значение и содержание искусства заключено в романтизме», он понимал последний как синоним творческих неортодоксальных убеждений, позволявших помещать чувства и художника, и зрителя, без принижения значимости их интеллекта, во главу эстетического опыта. Безусловно, многие модернисты, а тем более — их противники, не разделяли этих убеждений, о чем Кандинский был осведомлен; именно этим следует объяснить тот надрыв, с каким он неустанно повторял свой лозунг: «Да здравствует новый романтизм!» Перспективы этого романтизма были туманны, но призыв Кандинского служит еще одним примером разнообразия модернистских мотиваций.

* * *

Тем не менее возрожденный романтизм приобрел немалую популярность в годы Первой мировой войны, после полувека объятий, раскрытых для нового, а то и старого ханжества, скроенного по современному вкусу. Мы замечали их и раньше в культах, подобных теософии, антропософии и христианской науке: каждое из ошеломительного спектра верований, от примитивной веры в послания с того света до вполне серьезной деятельности английского Общества психических исследований, тщилось предложить, в качестве альтернативы научному мировоззрению, собственную — более утешительную — философию жизни. Похоже, жажду духовного послания, содержавшего надежду на то, что смерть — это не конец, невозможно было утолить призраком холодной вселенной, зиждущейся на принципе строгой закономерности. Вследствие чего любая версия спиритуализма оборачивалась для образованной интеллигенции новой формой суеверия. Хотя все традиционные религии потерпели крах, хотя священная история, рассказанная в Библии, утратила правдоподобие, истинное ядро священного, — убеждали себя эти новоявленные верующие, — должно было быть сохранено и очищено от старомодного сектантства. В этой бурной атмосфере представители одного из течений модернизма, главным образом живописцы-авангардисты, выразили свое неприятие традиционных образов мышления, в