Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко

ограничения, наложенные самоцензурой и правилами этикета). По отдельности, повторим, перечисленные мотивы могут быть обнаружены в самых разных литературных произведениях, да и не только в литературных, как показывает полностью построенный на мотиве «правды перед смертью» фильм Кшиштофа Занусси «Спираль» (1978), но включение их на равных правах в хорошо отлаженную сюжетную систему – безусловное художественное достижение Вампилова.

Для меня жизнь моя – черновик.

Из-за того, что замысел, который, отталкиваясь от «Вороньей рощи», привёл в итоге к созданию «Истории с метранпажем», возник у Вампилова на заре его драматургической карьеры, первый провинциальный анекдот не лишён параллелей к образам и персонажам, разрабатываемым автором на всём протяжении его творчества. Например, Семён Калошин находится в несомненном родстве с Золотуевым из «Прощания в июне», профессиональный любовник Камаев приходится собратом по «ремеслу» Сильве из «Старшего сына». В «Истории с метранпажем» есть и такой важный для хронотопа вампиловской драматургии элемент, как заведение общественного питания, служащее точкой притяжения, когда большей, когда меньшей силы, для персонажей той или иной пьесы. В «Истории с метранпажем» соответствующее магнитное поле излучает гостиничный ресторан, в «Нравоучении с гитарой» – «небольшой ресторанчик», в оркестре которого играет на кларнете Сарафанов, в «Утиной охоте» – кафе «Незабудка», в «Прошлым летом в Чулимске» – чайная. Где точка общепита, там, естественно, и обслуживающий персонал. Поэтому «История с метранпажем» стала одной из экспериментальных площадок, на которой Вампилов создавал тестовые образцы своих официантов и официанток – персонажей, порой весьма далёких от какой-либо второстепенности («Кушать подано»). В «Истории с метранпажем» кружевную наколку[52] на голове – опознавательный знак ресторанной работницы, обслуживающей посетителей в зале, – носит жена Калошина, Марина. В «Прошлым летом в Чулимске» в чайной хозяйничает женщина по фамилии Хороших, которая хоть и старше Марины лет на десять, но во многих отношениях её напоминает (а вот Валентина в этой же пьесе довольно сильно похожа на Викторию, в силу каких-то причин подменившую жену Калошина на рабочем месте). Официант Дима вряд ли может быть «выведен» из Марины, но он был «прорепетирован» Вампиловым в «Нравоучении с гитарой», где в ресторанчике, том самом, куда устроился Сарафанов, работает, точнее – царствует, безымянный официант: «лысеющий блондин, степенный, барственно даже невозмутимый» (когда нет заказов, он находится за одним из столиков, причём для описания его позы Вампилов использует глагол «расселся»).

Фантасмагоричность событий, происходящих в «Истории с метранпажем», не мешает традиционности – «классичности» – её поэтики. В ней даже присутствуют такие рудименты драматургии классицизма, как говорящие фамилии. Правда, говорят они о характере наделённых ими персонажей не в лоб, а преимущественно окольными путями. Фамилия Калошин, например, не сообщает нам о каких-то свойствах личности персонажа[53], но как бы предупреждает о том, что он, согласно известному фразеологизму, обязательно сядет в калошу, то есть опростоволосится, окажется в смешном и неловком положении. Фамилия Рукосуев тоже имеет второе дно, поскольку свидетельствует не о пренебрежении её носителя к людям (вместо того, чтобы нормально подавать им руку во время приветствия, он эту руку им именно «суёт»), а о его склонности к взяточничеству и мздоимству («сунуть в руку» означает «дать взятку»). Готовность Рукосуева выписать Калошину фальшивый больничный, пусть и не за деньги, а по знакомству, подтверждает его равнодушное отношение к основным правилам врачебной этики.

Он знал много разных слов и умел составлять из них предложения.

Не совсем обычно для художественной манеры Вампилова использование в «Истории с метранпажем» фрагментов чужих литературных текстов для характеристики персонажей. Когда Калошин забирается в постель Виктории и пытается – в пределах своих скудных психиатрических познаний – имитировать прилёгшего отдохнуть параноика, он раскрывает лежащую на прикроватной тумбочке книгу и начинает читать вслух: «С утра покинув приозёрный луг, летели гуси дикие на юг…»

В тексте пьесы никак не отмечено, кому принадлежат эти строчки. Но в них без труда можно опознать начальное двустишие стихотворения Эдуарда Асадова «Дикие гуси». В нём, в духе орнитологической фантастики, описывается, как во время перелёта на юг, туда, где «пальмы и ракушки и в тёплом Ниле тёплые лягушки», гуси решили сделать остановку на водной глади то ли Чёрного, то ли Средиземного моря и, проявив недюжинное благородство, предоставили свои спины в качестве спальных мест для боящихся воды перепелов, следовавших с ними тем же маршрутом. Это стихотворение было написано в 1964 году. До 1971 года, года публикации «Истории с метранпажем» отдельной книжкой, оно включалось в состав четырёх сборников Асадова: «Я люблю навсегда» (1965), «Будьте счастливы, мечтатели» (1966), «Избранная лирика» (1967) и «Моя звезда» (1968). Один из них, если искать в пьесе Вампилова историческую достоверность, и лежал на прикроватной тумбочке в номере Виктории. Указанная деталь может быть использована для уточнения даты создания «Истории с метранпажем». Но в структуре пьесы её истинное значение заключается в характеристике внутреннего мира Виктории, которая оказывается, по аналогии с «тургеневскими девушками», типично «асадовской девушкой» – романтичной, наивной, искренней, доверчивой (Евгений Евтушенко несправедливо сводил их интеллект к «паре асадовских строк под кудряшками»[54]).

В моменты свободного говорения под сумасшедшего, вне доступа к сборнику стихов Асадова, Калошин цитирует стихи, которые, скорее всего, только и может извлечь из мелководья своей памяти. Раз за разом он повторяет: «Подождите, детки, дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток…» Родом эта фраза из стихотворения Алексея Плещеева «Старик», посвящённого «седому леснику» – другу всех окрестных детей, смерть которого повергла их в глубокую печаль. Цитирование этого текста, не полное, а фрагментарное, призвано, видимо, показать, что духовный багаж эффективного советского менеджера Калошина, прямого предтечи некоторых нынешних кретиноидных управленцев, ограничивается ошмётками тех нехитрых знаний, которые он получил ещё в начальной школе. Проще говоря, когда Калошину необходимо обозначить реакцию на такой раздражитель, как чья-то странноватая команда: «Читай стихи!», он может вспомнить только то, что относится либо к репертуару детских утренников, либо к содержанию уроков литературы. Поэтические тексты, рассказы и романы, способные увлечь людей, вступивших во взрослую жизнь, он воспринимает как ненужную вещь, не способную помочь в достижении материального благополучия или власти.

Баланс чужого и своего, новаторского и традиционного, художественной условности и бытовой достоверности соблюдается Вампиловым в «Истории с метранпажем» с присущим ему чувством вкуса и меры. Но течение жизни, которое вряд ли кому-то возможно предугадать, сыграло с его пьесой злую шутку. Дело в том, что профессия метранпажа начисто вышла из употребления с появлением компьютерного набора. Встретить где-либо типографию, в которой тексты продолжают набирать с помощью свинцовых букв, уже ни у кого не получится. Но и