Александр Вампилов: Иркутская история - Алексей Валерьевич Коровашко

это не всё. В наши дни, чтобы узнать значение того или иного слова, достаточно набрать его в любом интернет-поисковике. Поэтому ситуация, ставшая завязкой действия в «Истории с метранпажем», в настоящее время выглядит историческим реликтом. Как убрать этот привкус не запланированной автором архаичности при постановке пьесы? Кем сделать Потапова по профессии? Ответить на эти вопросы не очень-то и легко. Впрочем, преодоление разного рода трудностей, безусловно, придаёт режиссёрским поискам дополнительную художественную энергию, которая не помешает и при работе с вампиловским драматургическим наследием.

100 рублей на низменные страсти.

Если в «Истории с метранпажем» действие определяется непонятым словом, то в «Двадцати минутах с ангелом» все события крутятся вокруг непонятого действия.

Двое командированных, шофёр Анчугин и экспедитор Угаров, остановившиеся в той же гостинице «Тайга», предаются беспробудному пьянству. Очередным похмельным утром они обнаруживают, что денег на восстановление пригодного самочувствия у них не осталось. Потерпев неудачу в попытках занять денег у соседей по гостинице, они терзаются раздумьями, где бы раздобыть нужную опохмельную сумму. В порыве отчаяния Анчугин подходит к окну и кричит: «Люди добрые! Граждане! Минуту внимания! <…> Люди добрые! Помогите! Тяжёлый случай! Безвыходное положение! <…> Граждане! Кто даст взаймы сто рублей?»

Никто не откликается, но через несколько минут в номере появляется агроном Хомутов и предлагает Анчугину и Угарову нужную им сумму, причём без отдачи. Те, ошарашенные таким поворотом событий, приходят в ужас от ничем не мотивированной, с их точки зрения, доброты Хомутова и начинают отбиваться от его благотворительности. Они привязывают Хомутова к спинке кровати и, устроив форменный допрос, пытаются выяснить причины его загадочного – для них – поступка. Соседи по гостинице, обладающие такой же нравственной глухотой, присоединяются к этой вакханалии. Хомутова обвиняют в хулиганстве, воровстве, религиозном бреде, наживании морального капитала, развращении людей, подражании Христу, Льву Толстому и Жан-Полю Сартру, умственной и психической ненормальности, мании величия; грозятся отправить его в милицию или больницу…

Чтобы прекратить всё это, Хомутов вынужден рассказать явно выдуманную историю о том, что эти деньги предназначались его матери, которую он не навещал целых шесть лет и которой так и не удосужился хотя бы отправить давно припасённые для этой цели сто рублей («Я таскал их в кармане, тратил…»).

Такая этиологическая легенда всех, кто присутствует при допросе ангелоподобного агронома, вполне устраивает. Они просят у него прощения и тут же затевают коллективное причащение вином, принесённым гостиничной уборщицей. Завершается всё тем, что Анчугин и Угаров запевают песню «Сибирской дальней стороной бежал бродяга с Сахалина…», а сосед-скрипач по фамилии Базильский им аккомпанирует.

Я не ангел, у меня нет крыльев и есть предел терпению.

Если «История с метранпажем» отсылает, прежде всего, к «Ревизору» Гоголя (ориентация на Гоголя подчёркнута эпиграфом из «Носа»: «Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, – редко, но бывают»), то родословная «Двадцати минут с ангелом» ведёт, как было отмечено Еленой Стрельцовой, к пьесе «Дело» Александра Сухово-Кобылина. В ней Тарелкин предлагает Муромскому, который жалуется, что его проблемы и горести в Петербурге всем безразличны, что ни один человек в столице не способен проявить хоть какой-то интерес к ближнему, осуществить радикальный эксперимент: «Ну, вы сделайте опыт: крикните в окно, что, мол, я денег даю, – но смотрите, что будет? (Хохочет.)». Понятно, что в «Двадцати минутах с ангелом» мы видим инверсию этого эксперимента, при которой кричащий из окна деньги не предлагает, а, наоборот, просит, но связь между гипотетическим сюжетным ходом, придуманным Сухово-Кобылиным, и завязкой событий в пьесе Вампилова несомненна.

«Дело» – вторая часть драматургической трилогии «Картины прошедшего» Сухово-Кобылина, открывающейся «Свадьбой Кречинского». В заключительной картине, пьесе «Смерть Тарелкина», главного героя, как и Хомутова в «Двадцати минутах с ангелом», допрашивают и подвергают психологическим пыткам, причём перед этим привязывают, правда, не к спинке кровати, а к стулу. Таким образом, ориентация «Двадцати минут с ангелом» на трилогию Сухово-Кобылина выходит за пределы переклички единичного характера. И это вполне объяснимо: о живом интересе Вампилова к творчеству фактического родоначальника театра абсурда мы выше упоминали.

Но интертекстуальные импульсы, которые привели к созданию «Двадцати минут с ангелом», не сводятся к трилогии Сухово-Кобылина. Вторая часть «Провинциальных анекдотов» сохраняет память о таком жанре, как русская народная легенда. При всём многообразии текстов, которые жанр охватывает, в нём традиционно господствуют – и не только в количественном отношении – повествования о хождении Христа, апостолов и ангелов среди людей[55]. Эти представители высших небесных сил принимают обличье нищих, странников или стариков с тем, чтобы испытать людей на доброту, дать им возможность проявить лучшую сторону своей природы. Тот, кто искомую доброту демонстрирует, получает награду, а тот, кто показывает неспособность откликнуться на чужие страдания и неблагополучие, подвергается наказанию.

Обращаясь к этому кругу сюжетов, Вампилов в «Двадцати минутах с ангелом» вновь прибегает к приёму инверсии: в его пьесе люди проходят испытание не на доброту, а испытание добротой, что ещё больше обнажает их внутреннюю суть. Как выясняется, они не только лишены способности творить добро, но и обделены возможностью это добро понять, если оно бескорыстно исходит от другого человека.

Я не появился с неба, окружённый стаей крылатых существ. Я жил среди людей, и я очень общителен.

Характеризуя поэтику «Двадцати минут с ангелом», хотелось бы коснуться одного заблуждения, связанного с «говорящестью» фамилий действующих в ней лиц. Борис Сушков в своей книге о Вампилове утверждает, что фамилия Анчугин представляет собой «искажённое производное от „антихриста“: Анчугин – анчутка – анчихрист – антихрист». При всей соблазнительности такой гипердемонизации шофёра Анчугина от предложенной Сушковым версии всё же стоит отказаться. Вероятно, загадку «этимологии» фамилий Анчугина и Угарова надо искать не по отдельности, когда каждую фамилию обслуживает собственная гипотеза, а в рамках парной реконструкции. Если следовать этому пути, то можно высказать догадку, что обе фамилии, шофёра и экспедитора, восходят к выражению «пьяный угар». Чуть обособившись, элементы названного словосочетания привели, с одной стороны, к возникновению фамилии Анчугин (пьяный – пьянчуга – Пьянчугин – Анчугин), а с другой – к образованию фамилии Угаров.

Впрочем, ономастическая подноготная героев «Двадцати минут с ангелом» могла быть и более простой. Например, фамилию Анчугин Вампилов мог всего-навсего подслушать: в период работы драматурга в газете «Советская молодёжь» в ней корреспондентом нештатного отдела числился некий Г. Анчугин – член общества по распространению научных и политических знаний[56]. Учитывая «верноподданнический» характер публикаций Г. Анчугина, посвящённых, как правило, достижениям коммунистического строительства, можно сказать, что Вампилов намеренно, в качестве издёвки, перелицевал мелкого советского пропагандиста в заурядного пролетарского