Сакральные квесты. Зачем религия и мифология в видеоиграх - Леонид Владимирович Мойжес

ремедиации, но сохраняя узнаваемость, элементы среды обретают самостоятельное существование, зачастую ведущее к их банализации. В конечном итоге, любой элемент среды может быть применён в любом контексте и на любой платформе, и сохранить притом привычную узнаваемость. Важным результатом такой гомогенизации фантастической среды становится распространение мультимедийных франшиз уже в XXI веке, причём распространение не только в коммерческом, но и в культурном смысле.

Характерно, что споры о репрезентации, политике, этнических и сексуальных меньшинствах в контексте популярной культуры начинаются и развиваются по практически неизменной логике в случае и с видеоиграми, и с сериалами, и с комиксами, зачастую включая буквально одни и те же аргументы, порой – из уст одних и тех же людей. Фантастическая среда образует, метафорически выражаясь, параллельную реальность, в которой отдельные произведения, конечно, изменяют включённые в их образы, но по большому счёту тексты воспринимаются как часть единого культурного пространства. Единственные реальные границы, разделяющие эту среду внутри, – границы между языковыми и культурными группами, связанные с активной ролью потребителей в «расшифровке» фантастического контента. Но набирающая обороты год от года глобализация постепенно стирает и их – ярким примером служит множество видеоигр, глубоко погружённых в американскую культуру, но сделанных неамериканскими студиями: чешская Mafia, французская Life Is Strange, польская Cyberpunk 2077 и многие другие.

Собственно говоря, фантастическая среда включает и формально нефантастические образы, существующие в рамках той же логики и включённые в те же ассоциативные цепочки. Мы уже видели часть этого процесса в контексте Chainmail и его создания «национальных» юнитов вроде викингов. Понятно, что реальные скандинавские воины и правда существовали – но цельный образ «бесстрашных воинов-скандинавов», кочующий из произведения в произведения, по своей структуре ближе к фантастическому Дракуле, а не к историческому Владу Цепешу. Как и в случае с Дракулой, историки культуры могут проанализировать генезис «поп-культурных викингов» и констатировать, что одним из источников материала для них были реальные исторические данные. Но именно что «одним из» – в той же степени на формирование этого образа повлиял, например, немецкий романтизм XIX века с его эстетикой и антихристианской повесткой.

А сейчас эти детали уже скрыты за образом «викингов вообще», объединяющем множество произведений от одноимённого сериала от телеканала History или всё той же вселенной The Elder Scrolls, где раса нордов очевидно вдохновлена эстетикой Скандинавии, от книг и мультфильмов «Как приручить Дракона» до видеоигр вроде Northgard или Vikings: Battle for Asgard, события которых происходят как бы в Скандинавии – но в Скандинавии условной. Как и различные Дракулы, викинги образуют общую группу по принципу семейного сходства – и привносят с собой множество ассоциаций с соответствующими ландшафтами, антагонистами и другими элементами фантастической среды.

Похожим образом фантастическая среда включает множество других номинально нефантастических образов: фанатично религиозных испанцев в характерных шлемах-морионах, мастеров боевых искусств из Китая или отважных самураев из Японии, нуарных детективов и роковых красавиц из мрачных городов первой половины XX века. Естественной частью такого процесса оказывается «раздвоение» реальных объектов – «Мексики в американском кино» и Мексики настоящей, «буддизма популярной культуры» и реального буддизма, который исповедуют миллионы людей и на который влияет до какой-то степени и его масс-культурный образ.

Особенно интересен этот процесс в случае с мифологиями религий, которые уже не исповедуются живыми людьми, но сохраняют большое культурное значение, вроде греческой. С одной стороны, несмотря на отдельные попытки стандартизации, греческая мифология и в Античности была бесконечно разнообразна и внутренне противоречива, причем ситуация только усложнилась после многочисленных заимствований из греческих мифов в Древнем Риме.

В дальнейшем греческие мифы влияли на средневековое искусство, Ренессанс, классицизм, романтизм, и каждый раз древние образы попадали в новый контекст, получая новые интерпретации, – пока, наконец, греческие боги, герои и чудовища не вошли в «фантастическую среду», где получили очередное переосмысление. В итоге современная культура знает десятки разных Зевсов, от нескольких древнегреческих до множества современных – и эти Зевсы ещё и влияют друг на друга. Добавить сюда любовь потребителей контента к спорам о том, какое произведение изобразило мифологического персонажа «правильно», а какое – «неправильно», спорам, зиждящимся на фундаментально неправильной предпосылке о существовании общего представления о божестве в древнем мире, и мы сталкиваемся с ужасной путаницей. Но, что характерно, на практике эта путаница никак не мешает нам потреблять контент: кто-то может быть недоволен образами греческих богов в Hades, God of War или Age of Mythology, но мы все легко их узнаём.

Фантастическая политика

Возвращаясь к теории Барта, важно повторить: знаки, обозначающие мифы, включая элементы фантастической среды, отнюдь не нейтральны в политическом смысле. Большинство из них задаёт ассоциативную связь эстетических (текстовых и аудиовизуальных) деталей, поведения и моральной или хотя бы эмоциональной оценки. Такое сочетание складывается при формировании элемента среды, часто отражая специфические общественно-политические настроения и конфликты эпохи – но остаётся в нём, хотя бы в неявном виде, и при переносе в другие контексты.

Последующие произведения могут переосмыслять, в том числе полностью деконструируя, такие коннотации – но не могут избавиться от них полностью. Так, Дракула всегда будет сохранять связь с мотивом «чуждости», в том числе и в прямом, этническом смысле. Сюжет с «приездом» графа стал уже настолько классическим, что режиссёры, писатели и разработчики с неизбежностью возвращаются к нему вновь и вновь – и вновь и вновь воспроизводят настороженное отношение викторианской Англии к мигрантам. А в своём «саквояже» граф неизменно несёт специфический взгляд на женскую сексуальность как на что-то, что должно жёстко контролироваться во избежание беды.

Такие же коннотации присутствуют во множестве других элементов среды. Уже упоминавшийся сериал «Викинги» практически воспроизводит понимание конфликта между христианством и язычеством, который вдохновлял интерес к викингам со стороны романтиков и националистов XIX и начала XX века. А образы «культов» в фантастической среде отражают страх перед небольшими и необычными религиями, который мы обсуждали в предыдущих главах. Само решение взять какой-то образ помещает произведение в культурный, и, как следствие, политический контекст.

Важно подчеркнуть, что речь не идёт о сознательном распространении идеологий – просто о логике существования культуры. Атворы контента, которые осознают это свойство существование, могут интересно с ним работать, совершая в том числе и очень яркие высказывания – но они не могут изжить старые коннотации, по крайней мере без сознательных усилий или глобальных потрясений в обществе.

Тут живут тролли

Чтобы лучше понять фантастическую среду, посмотрим на логику формирования нескольких её элементов, соединяющих её с архаичной религией и мифологией. Возьмём невзрачный на первый взгляд образ тролля. Тролли стабильно присутствуют практически во всех крупнейших фэнтези франшизах. Они есть в D&D, в Warhammer,