Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

«В конце магистралей Осман, чтобы подчеркнуть перспективу, возвел монументы: здание Коммерческого суда в конце Севастопольского бульвара или церкви, в архитектуре которых перемешаны все стили. Это – церковь Святого Августина, в которой Бальтар копирует византийский стиль; новая церковь Сен-Амбруаз или Сен-Франсуа-Ксавье. В конце улицы Шоссе-д’Антен церковь Святой Троицы подражала Ренессансу. Базилика Святой Клотильды имитировала готику; церковь Святого Иоанна Крестителя, Сен-Марсель, Сен-Бернар, Сен-Эжен рождаются на отвратительном стыке неоготики и железных конструкций. Когда у Османа были отличные идеи, ему трудно было их воплотить в жизнь. Напрасно он держался за перспективу; он постарался воздвигнуть монументальные сооружения в конце своих прямолинейных артерий; идея была превосходной – но как нелепо она была реализована: Страсбургский бульвар обрамляет исполинскую лестницу Коммерческого суда, авеню Оперы упирается в домик привратника Отеля де Лувр». Ibid. P. 416, 425.

[E 5, 5]

«Помимо всего прочего, Парижу Второй империи страшно не хватает красоты. Ни одна из этих широких прямых улиц не обладает очарованием той великолепной кривой, что образует улица Сен-Антуан; ни одно здание этой эпохи не заслуживает, чтобы смотреть на него с тем изнеженным удовольствием, с которым мы смотрим на фасады XVIII века, выделяющиеся строгой и грациозной правильностью линий. Наконец, последнее: этот алогичный город не отличается прочностью. Архитекторы утверждают, что на здании Оперы появились трещины, что церковь Святой Троицы рассыпается на глазах, церковь Святого Августина также не кажется прочной». Ibid. Р. 427.

[E 5, 6]

«Во времена Османа нужны были новые дороги, но необязательно те, что проложил он. Это первое, что поражает в его деяниях: презрение к историческому опыту <…>. Осман создает новый город, будто работает в Канаде или на Диком Западе <…>. При этом дороги Османа не всегда отличаются полезностью и никогда – красотой. Чаще всего это поразительные архитектурные проломы, которые берут начало где угодно и никуда не ведут, сокрушая всё на пути, а ведь достаточно было лишь изогнуть их – чтобы сохранить драгоценную память <…>. Винить его следует не в том, что он слишком османизировал Париж, но в том, что преуспел он в этом слишком мало. Несмотря на теоретическую мегаломанию, его видение на практике оказалось недостаточно масштабным, он никоим образом не предвидел будущего. Всем его идеям недостает размаха, все его пути слишком узки. Он сосредоточился на грандиозном и не видел ни великого, ни справедливого, ни далекого». Ibid. Р. 424–426.

[E 5a, 1]

«Если бы нужно было подобрать остроумное выражение для того духа, что возобладал при перестройке Парижа, то лучше мегаломании не найти. Император и его префект захотели превратить Париж в столицу не только Франции, но всего мира <…>. Вот откуда выходит на свет космополитический Париж». Ibid. Р. 404.

[E 5a, 2]

«Три фактора возобладают над работами по перестройке Парижа: фактор стратегический, который диктует искоренение центра древней столицы и новое обустройство Парижа как гигантского перекрестка; фактор природный – прорыв к западу; третий фактор всецело определяется систематической мегаломанией и сводится к присоединению пригородов». Ibid. Р. 406.

[E 5a, 3]

Жюль Ферри, противник Османа, в связи с известием о поражении в битве при Седане: «Армии императора разбиты!» Ibid. Р. 430.

[E 5a, 4]

«До Османа Париж оставался городом довольно скромных размеров, в котором логично было полагаться на эмпиризм; он развивался волнами, направлявшимися самой природой, законы развития читались по анналам истории и конфигурации почвы. Осман ускоряет и завершает имперскую и революционную централизацию. Непомерное, искусственное творение, явившиеся на свет подобно Минерве из главы Юпитера: оно было рождено в сумасбродстве авторитарного ума, нуждавшегося в таком же авторитарном уме, который мог бы довести его до логического конца. Едва появившись на свет, творение это было отрезано от своего истока <…>. Перед нами предстало парадоксальное зрелище того, как искусственная по своему принципу конструкция передается во власть правил, устанавливаемых природой». Ibid. Р. 443–444.

[E 5a, 5]

«Барон Осман проделал в Париже самые широкие пробоины, нанес самые бесстыдные кровоточащие раны. Казалось, Париж не вынесет хирургии Османа. Но разве сегодня Париж не живет тем, что сделал этот отважный, дерзновенный человек? Что он имел под рукой? Лопату, кирку, мастерок, тележку, повозку – первобытные орудия всех народов <…> к которым добавились новейшие механизмы. Творение Османа действительно достойно восхищения». Le Corbusier. Urbanisme. P. 149 [433].

[E 5a, 6]

Власть имущие хотят удержать свое положение с помощью крови (полиция), хитрости (мода), магии (роскошь).

[E 5a, 7]

Говорили, что улицы расширили из-за кринолина.

[E 5a, 8]

Образ жизни каменщиков, многие из которых родом из Марша или Лимузена. (Описание датируется 1851 годом – большой приток этого слоя населения из-за инициированных Османом работ произошел позже.) «Каменщики, нравы которых более независимы, нежели у других приезжих, обычно происходят из семей мелких землевладельцев, обосновавшихся в сельских коммунах, обладающих неделимыми выпасами, в каждой семье имеется как минимум одна дойная корова <…>. Во время пребывания в Париже каменщик живет, экономя на всём, как и положено одинокому мужчине; на еду уходит примерно 38 франков в месяц; на жилье – 8 франков: обычно в комнате проживают человек десять рабочих, спят по двое на одной кровати. Комната почти не отапливается; для освещения используются сальные свечи, которые они поочередно покупают <…>. К 45 годам каменщики оседают на своих участках и занимаются сельским хозяйством <…>. Их нравы разительно отличаются от образа жизни местного оседлого населения; тем не менее в последние годы они начинают меняться <…>. Так, в ходе своего пребывания в Париже молодой каменщик уже не старается избегать внебрачных отношений, начинает тратиться на одежду, посещать публичные места и увеселительные заведения. В то же время ему всё труднее подняться до положения собственника, он более подвержен чувству социальной зависти в отношении высших общественных классов <…>. Эта развращенность, приобретенная молодыми мужчинами, находящимися вдали от семейного окружения <…>, в которых, не столкнувшись с противовесом в виде религиозного чувства, развилась любовь к наживе, иногда принимающая непристойный характер <…> почти не наблюдается среди оседлых парижских рабочих». Frédéric Le Play. Les ouvriers européens. P. 277 [434].

[E 6, 1]

О финансовой политике при Наполеоне III: «В финансовой политике империи постоянно доминировали два фактора: возмещение нехватки природных ресурсов и приумножение строительных работ, и то и другое обуславливает приток капиталов и обеспечивает высокую занятость. Основная уловка была в том, чтобы прибегать к займам, не заводя гроссбух, и браться за реализацию крупных работ, не перегружая статью расходов… Таким образом за семнадцать лет правительству империи удалось в добавление к естественным доходам от налогов собрать сумму порядка четырех миллиардов триста двадцать три миллиона франков. Когда эта огромная субсидия была получена, либо путем прямых займов, по которым нужно было выплачивать проценты, либо путем привлечения в оборот имеющегося капитала, доход по которому отчуждался, эти внебюджетные операции привели к тому, что выросли долговые обязательства государства». André Cochut. Operations et tendances financières du second empire. Р. 13, 20–21 [435].

[E 6, 2]

Уже во время Июньского восстания люди «проламывали стены, чтобы можно было переходить из одного дома в другой». Sigmund Engländer. Geschichte der französischen Arbeiter-Associationen. S. 287 [436].

[E 6, 3]

«1852-й… открыл путь ко всем удовольствиям мира, если ты был бонапартистом. Бонапартисты были, говоря человеческим языком, самыми жадными до жизни, поэтому они и победили. Золя был взволнован и поражен этой мыслью; неожиданно была найдена формула для людей, которые, каждый на своем месте и со своей долей в общем деле, основали империю. Спекуляция (важнейшая жизненная функция этой империи), безудержное обогащение и непомерное наслаждение – все три составляющие театрально