Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

Одним из самых известных османских дипломатов конца XVIII века был Васиф-эфенди, находившийся в Мадриде с 1787 по 1789 год.[117] Он был ведущим литератором своего времени и в течение нескольких лет занимал должность имперского историографа. Позднее он стал главным секретарём (реис-эфенди) при великом визире, что предполагало некоторое внимание к иностранным делам. Во время своего пребывания в Испании он познакомился с английским писателем Уильямом Бекфордом, который упоминает о нём в своём дневнике. Его собственный отчёт о приключениях свидетельствует о некотором разочаровании в испанцах. Он начинает с обычных трудностей, с которыми сталкивались османские гости в Европе при прохождении карантина — барьера, воздвигнутого большинством европейских правительств для защиты от заразы, заносимой приезжими с Востока. Он высадился в Барселоне и оттуда направился в Валенсию, где обмен подарками с испанским комендантом причинил ему большое неудовольствие. Он подарил «генералу» в Барселоне «богато украшенный кошелёк» и потому счёл себя обязанным преподнести такой же дар коменданту Валенсии, которого характеризует как «второго человека после первого министра». Результат не обрадовал Васифа: «Взамен он прислал мне две бутылки оливкового масла. Уже по одному этому можно судить о низменном и подлом характере испанского народа».[118]

Другой ключевой фигурой был Эбу Бекир Ратиб-эфенди, отправленный послом в Вену в 1791–1792 годах. Его посольские донесения не были опубликованы, но часто цитируются или упоминаются позднейшими авторами. Он довольно подробно писал как о политических, так и о военных делах, детально описывая структуру австрийского правительства, организацию австрийских вооружённых сил и даже добавляя некоторые замечания об австрийском обществе. Среди многих османских писателей конца XVIII века, обращавшихся к проблеме османской отсталости и слабости, он одним из первых высказал предположение, что дело, возможно, не столько в том, что османы отстали, сколько в том, что христиане ушли вперёд, подразумевая, что практики христианской Европы, возможно, заслуживают более пристального изучения и, вероятно, подражания.[119]

Османский султан был не единственным мусульманским государем, ощутившим потребность посылать эмиссаров в Европу. Султаны Марокко время от времени направляли в Европу посланников, некоторые из которых оставили описания своих путешествий и деятельности. Их целью обычно был выкуп мусульманских пленников, захваченных в христианских землях, хотя не исключено, что это служило юридическим предлогом для оправдания их миссий с точки зрения маликитского права.[120] Одним из первых, кто оставил пространный отчёт, был вазир аль-Гассани, марокканский посол к королю Испании Карлу II, посетивший Мадрид в 1690–1691 годах. Мавританский султан только что захватил испанское североафриканское владение Лараш и теперь предлагал отпустить гарнизон в обмен на 500 мусульманских пленников, содержавшихся в Испании, и 5000 арабских рукописей из библиотеки Эскориала. В конце концов посол, с согласия султана, согласился отказаться от рукописей и вместо них взять ещё 500 пленников. Таким образом, один пленный стоил, по-видимому, десяти рукописей.

Гассани был человеком умным и проницательным, и его описание Испании — первое из дошедших до нас, написанное мавританским путешественником после завершения Реконкисты, — представляет совершенно исключительный интерес. Он говорит кое-что, хотя и не слишком много, об утраченных славах мавританской Испании и трагическом падении Гранады, а внимание уделяет главным образом недавним и современным условиям и делам, причём не только в Испании, но и в Европе в целом.[121]

За Гассани последовали другие марокканские послы в Европу, особенно в Испанию — страну, которая интересовала их больше всего. Их донесения часто содержательны, хотя и в Марокко, и в Турции сочинение подобных посольских писем, по-видимому, превратилось в литературный жанр с устоявшейся последовательностью тем, мест и событий. Тем не менее читатель марокканских и османских посольских отчётов XVII и XVIII веков не может не заметить превосходства марокканских описаний Европы. Марокканские посланники проявляют интерес к европейским делам, выходящий за рамки поверхностных передвижений лиц и событий. Они ищут и часто получают добротные сведения о политических, религиозных, а также торговых и военных делах — причём не только в тех странах, куда они направлены, но и в других европейских государствах; не только о непосредственных и текущих событиях, но иногда и углубляясь в историю предшествующего столетия. Османские же визитёры, напротив, кажутся в основе своей незаинтересованными. Их наблюдения о европейской политике немногочисленны, а те, что встречаются, обычно поверхностны и зачастую неточны. Их отчёты по большей части ограничиваются местами и лицами, с которыми они сталкивались, и они редко, если вообще когда-либо, пытаются увидеть их в более широкой перспективе — будь то во времени или в пространстве. Лишь ближе к концу XVIII века османские посланники в Европу начинают предлагать серьёзные обсуждения европейских дел.

Объяснить эту разницу нетрудно. В исламском мире Марокко, по-арабски аль-Магриб аль-Акса, Дальний Запад, было отдаленным и изолированным форпостом, к тому же сравнительно малой и слабой страной. К тому же марокканцы не могли не ощущать угрозы со стороны Европы. Они видели, как Испания и Португалия, веками бывшие частью мира ислама, были потеряны в ходе христианской Реконкисты, и приняли многих её жертв. Ещё более тревожным было то, что они наблюдали продолжение этого процесса отвоевания, когда испанцы и португальцы проносили знамёна христианского мира через пролив на североафриканский материк. В некотором смысле они столкнулись в XVI веке с теми же проблемами, что турки и египтяне в XIX веке. Они сознавали европейскую экспансию и военно-экономическую мощь, которая делала её возможной. Поэтому было естественно, что марокканцы стремились добывать хорошие разведывательные сведения о странах, откуда исходила эта осознаваемая угроза.

Османская ситуация была совершенно иной. В отличие от Марокко, Османская империя была не отдельной страной, а целым миром. Кроме того, это была не удаленная окраина, а сердцевинные земли самого ислама. Единственными европейцами, которых османы хорошо знали, были те, кого они покорили и подчинили. В более позднее время к ним добавились другие европейцы, которые являлись к их двору в качестве просителей и челобитчиков, хлопоча о продвижении своих торговых и дипломатических интересов. Османский мир был обширен, разнообразен и почти во всех отношениях самодостаточен. Более удаленные земли Европы, и в особенности земли Западной Европы, не сулили ни выгоды, ни риска и потому считались недостойными более пристального внимания. Лишь к концу XVIII столетия, когда череда военных поражений наконец заставила османскую правящую элиту осознать перемены, произошедшие в соотношении сил, они начали искать сведения об этом внешнем мире — всё ещё таинственном, всё ещё презренном, но теперь уже и опасном.

Иранские шахи были куда менее заинтересованы, чем их коллеги в Турции или Марокко, в отправке посольств в Европу. Первым