Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис

1614 году. Посланником был некий Омер-ага, имевший чины чауша и мутеферрики; его сопровождали два драгомана, один — римокатолик с Наксоса по имени Джан Джакомо Белегро, другой — предположительно испанский еврей, чьё имя, Абрахам Абенсанчио, отражает смешанную культуру Иберийского полуострова. Несомненно, два драгомана, один христианин, а другой иудей, служили средством взаимного контроля.[105]

Примечательно, что обо всех этих ранних миссиях из исламских земель в Европу мы знаем только по западным источникам. Отправка и дела таких миссий не достигали того уровня событий, который требовал бы внимания мусульманских хронистов. Первое посольство, о котором сохранились мусульманские отчёты, — это посольство турецкого посла Кара Мехмеда-паши, отправившегося в Вену в 1665 году.[106] Поводом послужило подписание Вашварского договора (или перемирия) между османским и австрийским государями; целью, как утверждалось, было установление дружественных отношений между ними. Судя по всему, это было первое османское посольство, обставленное с таким размахом. Посла сопровождала свита из 150 человек, из которых не менее трети названы занимающими определенные должности. Переводчиком был известный европейский учёный Франсуа де Меньян Менинский, в то время главный переводчик австрийского императора. Пространный отчёт Менинского на итальянском языке, озаглавленный Relazione di Cio, che e passato circa l’ambasciata solenne Turchesca nell’anno 1665 e 1666, хранится в венских архивах и, по-видимому, служил руководством по церемониям и процедурам, соблюдавшимся при приеме последующих османских посольств в этом городе. Сохранилось два турецких отчета об этом посольстве, один из которых — официальная реляция самого посла.[107]

Хотя посольство пробыло в Вене девять месяцев, отчёт Кара Мехмеда-паши краток и сух, ограничивается рассказом о его собственных официальных действиях и почти ничего не сообщает о стране, которую он посетил. Однако его визит дал повод другому, гораздо более знаменитому турецкому путешественнику и писателю, описать австрийскую столицу. Эвлия Челеби и впрямь был великим путешественником, но, к сожалению, и великим фантазером. Он не скрывает от своих читателей, что его цель заключалась более в том, чтобы развлечь, нежели поучать, и если история была забавной, не имело большого значения, правдива ли она. В десяти томах его «Сейахатнаме» — книги путешествий — он описывает множество стран, которые посетил, и ещё больше, в которых никогда не бывал. Помимо виденного им самим, он рассказывает о вещах, слышанных от надежных и не очень надежных рассказчиков, и не пытается их разграничить. В шестом томе своих путешествий он описывает заведомо мифический поход, в котором участвовал, проехав с 40 000 татарских всадников через Австрию, Германию и Голландию к Северному морю. В седьмом томе он описывает Вену и Австрию, куда, по его словам, ездил как участник посольства Кара Мехмеда-паши. Несколько изощренное отношение Эвлии Челеби к истине затрудняет оценку достоверности его утверждений. Одно время высказывалось предположение, что он вообще не ездил в Вену, а скомпилировал своё повествование из сведений, собранных у членов вернувшегося посольства, переработав и дополнив их в собственных целях. Это обвинение было опровергнуто благодаря современному документу, удостоверяющему присутствие Эвлии в Вене.[108] Почти всё, что он говорит, указывает на личные наблюдения, хотя его стиль и изложение не всегда излишне серьезны.

Его описание австрийского императора может служить примером его литературной манеры:

Можно почти усомниться в том, действительно ли Всемогущий намеревался сотворить в нём человека… Он юн, среднего роста, безбород, узкобедр, не то чтобы толст и тучен, но и не совсем изможден.

По решению Божьему голова у него бутылкообразная, заостренная на макушке, словно колпак пляшущего дервиша или тыквенная груша. Брови его плоски как доска, и у него густые черные брови, широко расставленные, под коими его светло-карие глаза, круглые как шары и окаймленные черными ресницами, сверкают словно зрачки ушастой совы. Лицо его длинное и острое как у лисицы, с ушами размером с детские туфли, и красным носом, который блестит подобно незрелому винограду и величиною с морейский баклажан. Из его широких ноздрей, в каждую из коих можно засунуть по три пальца разом, свисают волосы, длинные как усы тридцатилетнего забияки, спутываясь в некий хаос с волосами на верхней губе и с черными бакенбардами, доходящими до самых ушей. Губы его вздуты как у верблюда, и рот его может вместить целую буханку хлеба зараз. Уши его также велики и широки как у верблюда. Всякий раз, когда он говорит, слюна брызжет и плещет из его рта и верблюжьих губ, словно его стошнило. Тогда ослепительно прекрасные юные пажи, стоящие подле него, вытирают слюну огромными красными носовыми платками. Сам он постоянно расчесывает свои локоны и кудри гребнем. Пальцы его похожи на огурцы из Ланги.

По воле Всемогущего Господа все императоры этого дома равно отвратительны обликом. И во всех их церквах и домах, равно как и на монетах, император изображается с этим уродливым лицом; и поистине, если какой-либо художник изобразит его с лицом приятным, он того художника казнит, ибо считает, что тот его обезобразил. Ведь императоры эти гордятся своим уродством и им похваляются.[109]

Несмотря на подобные откровенные карикатуры, Эвлия Челеби первым порвал с унаследованной традицией невежественного презрения. В его описании Австрии проступают черты общества, не только отличного от османского, но кое в чём и значительно лучшего. За одним-двумя исключениями — когда он, например, сравнивает европейские часы с теми, что в ходу у османов, или когда говорит о большой и содержащейся в образцовом порядке библиотеке собора Святого Стефана в Вене, — Эвлия старательно избегает проводить прямые сравнения между увиденным в Австрии и тем, что ему и его читателям знакомо дома. Однако в небылицах, которыми он потчевал своих слушателей, проступают важные черты: хорошо дисциплинированная армия, отлаженная судебная система, процветающее земледелие, зажиточное население и превосходно спланированная, благоустроенная и процветающая столица.

Сходное стремление не утверждать, а подразумевать различия, — особенно те, в которых обычаи неверных могли бы показаться превосходящими, — воодушевляет и некоторых более поздних путешественников. Начиная с этого времени у турецких послов в Европе вошло в обычай по возвращении писать отчёты, описывая увиденное и, в особенности, совершённое ими. Несколько таких отчётов, именуемых по-турецки сефаретнаме («посольская книга» или «посольское письмо»), сохранилось от конца XVII и XVIII века. Самым интересным из них, безусловно, является отчёт Мехмеда Эфенди, известного как Йирмисекиз Челеби, «господин Двадцать Восемь» (он служил офицером в двадцать восьмой роте янычарского корпуса), который в 1720–1721 годах посетил Париж в качестве османского посла при дворе малолетнего короля Людовика XV. Мехмед Эфенди был лицом значительным: он состоял полномочным представителем на переговорах, приведших к подписанию