Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич

Альбрехт Мартинович Гаштольд. Надгробный портрет

Этот вопрос и должен был решиться на гродненском «вальном» сейме 1522 года. Действительно; мы видим, что Константин Иванович Острожский, 8 марта подписавшийся паном виленским, 11 и 15 марта подписывается уже воеводою троцким[408]. Такая перемена, очевидно, была вызвана тем, что Сигизмунду было трудно дать Константину Ивановичу воеводство виленское как по возможному сопротивлению рады, завидовавшей быстрому возвышению православного и русского князя, так и несовместимостью в те времена гетманства с этим урядом[409]. С другой стороны, каштеляния виленская была уже пустым звуком, не имела смысла существования; каштелян виленский, именовавшийся тогда «паном виленским», пользовался почетом, но не имел ни силы, ни власти. Понятно, что возведение в сан воеводы троцкого, управлявшего громадной областью, имевшего действительную власть, большие доходы, было настоящим повышением, тем более что Константин Иванович, ввиду его особых заслуг, сохранил первенство в литовской раде до конца своей жизни. Таким образом, возведение Константина Ивановича в звание воеводы троцкого, а не виленского, объясняется довольно просто. Некоторое затруднение представляет подпись Константина Ивановича на подтвердительной грамоте Полозовичу на им. Теребенское: пан виленский, воевода троцкий, гетман наивысший и т. д. Но и эта подпись ничего не говорит против нашего объяснения, так как мы ее считаем просто опиской: во-первых, никогда подобные уряды не соединялись в один; во-вторых, паном Виленским после Константина Ивановича сделался Станислав Янович Гаштольд, староста жмудский, в-третьих, грамота эта не имеет точной хронологической даты[410]. Равным образом и упомянутая подпись воеводой троцким 11 марта была несколько поспешною: по крайней мере официально 15 марта 1522 года Константин Иванович был еще «паном Виленским»[411].

Формальное назначение Константина Ивановича на уряд воеводы троцкого и первого светского вельможи последовало 25 марта. При этом выставлены все заслуги Константина Ивановича трем королям, и назначение на данный уряд с полными правами и юрисдикцией выставляется только как некоторая награда; характерно добавление: «Et insuper, quia post egregiam de Basilio, duce Moscoviae, victoriam, quae illius ductu et auspioio, nobis feliciter obligaret, ipsum de consilio et consensu nostrorum consiliarioruni in primo et insigniori loco inter saeculares consiliarios nostros constituimus…»[412] За этим следуют подписи всей рады.

Мы потому останавливались на вопросе о возведении Константина Ивановича в звание воеводы троцкого, что в польской и нашей исторической литературе господствует следующее мнение: когда король захотел дать Острожскому этот уряд, паны сильно протестовали, ссылаясь на постановления Городельской унии, запрещавшей некатоликам занимать места в раде. Король долго убеждал панов-раду согласиться на принятие Константина Ивановича в число своих членов, сам Острожский будто бы отказывался от этой чести, чтобы не ставить короля в неловкое положение; наконец рада согласилась принять Константина Ивановича в свою среду, но только в виде исключения, заручившись грамотою Сигизмунда, что он и его преемники не будут больше вводить в раду православных панов, что заставила подтвердить и в 1529 году. Такой взгляд, повторяем, почти общий, исключения редки[413].

Указанный взгляд на возведение Острожского в звание троцкого воеводы имеет важное значение: он дает неправильную окраску всей эпохе, и некоторые из цитированных авторов на основании этого факта говорят о преследовании православных (М.О. Коялович) в то время, а другие – о стеснениях и ограничениях их прав за религиозные убеждения. В видах возможного выяснения исторической истины попытаемся сделать подробную оценку вышеизложенного мнения.

Насколько мы могли проследить историю этого, крайне неправильно характеризующего эпоху, мнения, оно имеет первоисточником сказание иезуита Альберта Вуика Кояловича и впервые появилось в пол. XVII столетия сначала в форме легкого пояснения к грамоте из-под пера иезуита Скарги, а потом, уже в форме достоверного и обстоятельного рассказа, у иезуита же Кояловича.

Прежде рассмотрим, на чем основывалось мнение Скарги. До нас дошли две разнородные грамоты о назначении Константина Ивановича Острожского на уряд воеводы троцкого: первая – приведенная нами в приложении, а другая – в Архиве Сангушков[414]. Нельзя сомневаться в подлинности той и другой грамоты: первая – универсал, вторая – частная, с новым элементом – предоставления первенства чести, только дополняет и разъясняет первую.

Но, признавая подлинность грамоты, изданной Скаргою, мы не можем допустить тех выводов, которые делает издатель. Все содержание грамоты может быть изложено в следующих пунктах: а) привилеи Ягайло и Витовта воспрещают предоставление высших должностей православным; б) заслуги Острожского, просьбы рады литовской и польской, освобождение короля литовскими вельможами на этот раз от обязательств следовать привилею и занятие Острожским уряда пана виленского; в) заставляют Сигизмунда предоставить воеводство троцкое Острожскому; г) но это не должно служить прецедентом на будущее время и д) король обязуется на будущее время не давать подобных урядов православным «без совета со старшими панами».

Петр Скарга. Неизвестный художник

Сопоставляя содержание этой грамоты с вышеуказанным фактом подписи Константина Ивановича воеводою троцким 11 марта, т. е. за 14 дней до официального назначения, и с королевским назначением его паном виленским почти за год до официальной грамоты, мы можем сделать то естественное предположение, что подобныя действия короля вызвали оппозицию, но не пробив назначения Константина Ивановича, а именно против самоуправства короля, нетерпимого в столь конституционных госудаствах, каковы Польша и Литва. Подтверждением нашему мнению, кроме самой грамоты, служит тот факт, что, тогда как эта ограничительная грамота 1522 года дошла до нас в двух списках (Скарги и отрывках у Тарасевича на латинском языке), тождественной ограничительной грамоты 1529 года, о которой говорят польские писатели, мы совершенно не имеем и с основательностью не можем заподозрить даже ее существование когда бы то ни было. Ибо, если бы грамота была, то Скарга непременно бы воспользовался ею, как очень ценным вкладом в свое издание.

Относительно Скарги ограничиваемся сказанным и переходим к детальному разбору сказания Кояловича ввиду его обстоятельности и роли в исторической литературе.

Недоверие к означенному сказанию вызывается уже тем, что Коялович не пользовался какими-либо особенными документами при написании истории нашего периода. Он считает Острожского униатом, обратившимся в православие только при митрополите Ионе, и доказывает униатство Константина Иванович фактом построения им Никольской и Пятницкой (??) церквей – в память оршанской победы…

«Почему, – рассказывает историк-иезуит, – когда король Сигизмунд I предложил ему за счастливое управление военным делом троцкое воеводство, то сильно возбудил против себя чины В. к. Литовского; они жаловались, что, вопреки установлениям своих предков, которые он сам подтвердил присягою перед своим вокняжением. он дает схизматикам магистратское и сенаторское достоинство. И жалобы чинов прекратились не прежде,