Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич

чем они не исторгли от короля, при торжественном собрании литовских чинов в Гродне 1522 года 25 марта, обещание, что никогда больше ни он сам, ни кто-либо из его преемников этого не сделает. То же обещание было затем повторено на виленском сейме 1529 года»[415].

Титульный лист «Historiae Lithuanae…» А. Виюк-Кояловича

Помимо сказанного раньше, что вполне приложимо и к приведенному рассказу, в последнем прежде всего поражают: 1) лживая принципиальная окраска: «почему», т. е. вследствие обращения Острожского из унии в православие, когда даже папский легат, Пизон, свидетельствует, что Константин Иванович всегда был строго православным[416]; 2) затем, кто же протестовал против личности гетмана? Не А.М. Гаштольд, сам повышенный не по заслугам и только благодаря смерти Н.Н. Радивила-младшего попавший на место воеводы виленского, всегда стоявший ниже Острожского и, кажется, его личный друг[417]; не Радивиловичи, с которыми Константин Иванович заключал договоры о женитьбе своего сына Ильи[418]; не бискуп Ян, неспособный на какой-либо протест; не Боговитинович и Ильинич, сами православные. Едва ли протестовали Я.Я. Заберезинский и Стан. Ян. Гаштольд: первый был сделан маршалком земским, а второй, повышенный на место Константина Ивановича, сохранил свое звание старосты жмудского, а это староство было доходнее троцкого воеводства[419]. Кроме того, необходимо заметить, что решительного протеста и не могло быть ввиду крайне обостренной вражды между А.М. Гаштольдом и фамилией Радивилов. Вражда доходила до того, что Гаштольд не хотел ехать на сейм, и король едва мог убедить врагов соблюдать хотя внешний мир[420]; 3) быть может, Сигизмунд и присягал Городельской унии, несмотря на всю поспешность его вокняжения, быть может, православный М.Л. Глинский, в качестве маршалка, взял с него клятву не допускать православных в раду и магистрат – допустим это, несмотря на всю неправдоподобность таких соображений историка-иезуита, но не можем не назвать невозможною нелепостью подобные речи членов рады, после того как Константин Иванович по званию: а) гетмана, б) старосты луцкого, в) маршалка Волынской земли уже 20 лет был членом рады и г) по званию пана виленского девять лет занимал в ней второе светское место[421]. А магистраты сплошь и рядом всецело занимали русские люди… У Зубрицкого и преосв. Макария (прим. 414) перечислены многочисленные православные члены рады с 1440 года. Правда, православных троцких воевод не было, что объясняется обособлением воеводства как центра собственно литовской территории, но, по словам Кояловича, рада ставила общий вопрос, а не частный. Кроме того, историк-иезуит забыл, а быть может, и не знал, что рада во многом отличалась от сената, которого в Литве не было до 1562 года. В сенат не входили, напр., старосты, подчашие, королевские секретари и т. п., очень часто составлявшие раду короля в наш период[422]; 4) Коялович рассказывает, что король обещал за себя и за своих преемников впредь не давать таких урядов православным, и это обещание было повторено в 1529 году на виленском сейме. Здесь историком-иезуитом опущена небольшая, но очень ценная подробность: в грамоте, изданной Скаргою, говорится: «Мы и потомки наши, Великие князья Литовские, не должны будем и не должны будут такие высшие звания и уряды никому из русских давать или уступать без совета со старшими попами нашими…» А эта подробность совершенно изменяет дело, и нам понятно, почему в период 1522–1529 годов трое православных получили высшие должности: Богуш Боговитинович был сделан подскарбием земским (министр финансов) и старостою слонимским, Александр Ив. Ходкевич – старостою брестским и притом на сейме 1529 года, Ив. Богд. Сапега – воеводою витебским, после сейма 1529 года переведенный в наиболее окатоличенное Подляшское воеводство. Такое же течение дел было задержано только протестантством и Люблинскою унией.

Нa основании всего этого мы признаем сказание Кояловича лишенным всякой исторической достоверности, хотя и не отрицаем факта возможного столкновения рады с королем. Это столкновение, если оно было, мы объясняем, основываясь на грамоте 1522 года 25 марта, лишь желанием рады удержать свой решающий голос в вопросе о замещении высших должностей и происшедшей отсюда оппозиции против монархических попыток Сигизмунда. За такое понимание говорит: 1) вышеуказанное возведение Острожского в звание пана виленского за год до назначения его на это место сеймом; 2) подпись Острожского воеводой троцким 11 марта и 3) предоставленное ему первенство чести, тогда как по должности он должен был занимать третье место в ряду светских вельмож.

Но мы идем несколько дальше и осмеливаемся утверждать, что никакого столкновения короля с радою никогда не было. Действительно, содержание грамоты невольно заставляет подозревать какое-то недоразумение, недовольство, король почему-то очень подробно говорит о привилеях, о том, что впредь будет советоваться с радою, что и теперь он возводит Острожского в звание троцкого воеводы только по просьбе чинов обоих государств, особенно Литвы, что те освободили его на этот раз от присяги… Но королю иначе и не приходилось делать: троцкое воеводство прежде занимали все коренные литвины-католики; с ним соединены были большие доходы и еще большее административное влияние – при этом все-таки король нарушал унитарныя «уставы» Литвы. По этим причинам Сигизмунд и заручился согласием рады, почему эта грамота почти тождественна по содержанию с аналогичной грамотой на построение Троицкой и Никольской церквей в Вильне (1514 г.).

Таким образом, мы принимаем только мнение Зубрицкого, в нашей редакции, и должны отвергнуть мнение преосв. Макария, Нарбута, Несецкого, М.О. Кояловича и других[423].

С возведением в сан воеводы троцкого Константин Иванович уже не мог оставаться старостой луцким и маршалком волынским, так как эти уряды до Люблинской унии равнялись званию воеводы волынского. Первый уряд перешел к кн. Феодору Михайловичу Чарторыйскому, а второй – к зятю Константина Ивановича, князю Андрею Алекс. Сангушко[424].

Такая перемена в положении Константина Ивановича, невозможность возвести его в сан воеводы виленского сопровождались новыми милостями к нему Сигизмунда. Еще в конце 1521 года, когда выяснилось положение дел относительно должностей, король освободил подданных Константина Ивановича от уплаты соляного мыта за галицкую соль[425], а через три дня после официального назначения воеводой троцким, 28 марта Сигизмунд I, желая «направить Илью Константиновича по стопам отца, дает ему привилей на занятие брацлавского, винницкого и звенигородского староств непосредственно после смерти Константина Ивановича[426]. 17 августа 1522 года король дает Острожскому право печатать свои листы красным воском, как это делают и прочие княжеские роды, с тем только различием, что Острожскому разрешается употреблять красный воск даже на листах к королю, какое право в то время имели, кажется, только владетельные князья[427]. Грамота эта не особенно важна в ряду других