Лариса Рейснер. Превратности любви богини революции - Александр Борисович Широкорад

интересов открытая систематическая агитация среди команды штаба и служащих против командного состава флотилии, против ходящих из бывших офицеров, также на технических специалистов. Особенно усиленная и злостная травля ведётся на начальника штаба Варваци, которого постоянно публично называют белогвардейцем чёрной сотни и равно всех его сотрудников коммунистов, которые поддерживают командный состав.

Сил для прекращения и обуздания подобного явления не имеется. Благоволите ответить распоряжением. Заместитель Политкома секретарь штаба Сафронов».

На следующий день, 30 января, Василий Михайлович Альтфатер вместе с Рейснер выехали в Нижний Новгород. Через две недели туда же выехал Михаил Андреевич Рейснер как юрист, знающий советское законодательство. Лариса, телеграфируя о его приезде, пишет: «О приговоре В.Ч.К. мною будет сообщено в Серпухове. Когенмор. Рейснер».

Об одном из подобных дел Ларисе удалось опубликовать очерк в «Известиях» 18 декабря 1918 года. Назывался он так: «В Петроградской чрезвычайке (Весёлая история)».

На следующий день по докладу Ф.Э. Дзержинского бюро ЦК РКП(б) запрещает в печати критику ВЧК.

Текст статьи весьма любопытный:

«В Петроградской чрезвычайке

(Весёлая история)

В Чрезвычайную Комиссию я поехала по поручению Морской Коллегии, предлагавшей взять на поруки семерых моряков, арестованных и заключённых в тюрьму без достаточных оснований ещё три месяца тому назад.

Помещение Петроградской Ч.К. извилисто и грязно, как домик улитки, и особенно внизу в общей комнате просителей сохранился тот гнусный запах, которым издавна славятся российские присутственные места: смесь мокрого валяного сапога с жженой сургучной печатью и ещё чего-то, неудобопроизносимого.

Чин, сидящий у входных дверей, даже не взглянул, а как-то неуловимо прицелился на мою шубу (котиковую, реквизированную в Казани вместо старой), на мое лицо с виновато-интеллигентским выражением и на того подстрекательного и весёлого беса, который меня всюду сопровождает после 4-х месяцев вольной и трудной жизни на фронте.

Мы, т. е. я и чин, помолчали некоторое время. Он был как неприступная скала — я задавлена величием его деревянных усов, деревянного лица и какой-то деревянной пустоты, похожей на страх, которую распространял этот человек, похожий на дупло. И, однако, голос, выходивший из этого дупла, оказался тонким, скрипучим и сухим, я едва расслышала шепелявые слова.

— Неприсутственный день.

— Я знаю, что неприсутственный, но у меня очень спешное дело и, если случайно есть кто-нибудь из членов комиссии, быть может, вы позволите переговорить или доложите, что я пришла по поручению Р. (Я назвала фамилию одного из членов Реввоенсовета Республики.)

— Неприсутственный день.

— Вы это уже говорили. Примите, пожалуйста, мои бумаги и дайте расписку в их получении.

Чин мельком взглянул на мою бумагу, вернее на то её место, где должен быть №, и не найдя оного, проскрипел следующее:

— Ваша бумажка без №, никакой расписки не дам.

— Позвольте, есть число и подпись.

— Не дам…

Я с удовольствием припомнила, как за подобное канцелярское выматывание души из живого человека расправляются матросики где-нибудь в Нижнем, но своих мыслей вслух не выразила. Мы продолжали.

— Быть может, вы дадите мне № телефона кого-нибудь из членов Ч. К., я из дому с ними сговорюсь.

— Я вам не справочное бюро.

Это был апофеоз.

Даже часовой со своей винтовкой казался поражен столь удачным оборотом и любовно сплюнул.

Надо сознаться, мой коммунистический бес был вне себя. Я намекнула чину, уже без всякой любезности, что это не порядки, а издевательство, самое возмутительное и глупое.

Тут человек-дупло впервые взглянул прямо мне в глаза, положил перо и невозмутимо продолжал:

— Вот поговорите ещё немного, и я вас посажу в карцер, вам, видно, очень хочется переночевать в холодной?

В итоге Лариса оказалась в карцере.

Через час пришёл случайно узнавший о моем аресте член Ч. К.

Начались извинения, разносы и обещания, причём больше всех суетился и искал виновника посадивший меня на хлеб и воду комендант.

Мораль этого рассказа? О, никакой морали! Вернее, она ещё впереди.

Дело в том, что через неделю и по тому же делу я снова посетила Гороховую, 2. И что же? Чин сидел на прежнем месте, и ежеминутно от него выходили женщины с красными пятнами на скулах, обезображенные слезами и бессильным гневом. В руках их виднелись раскрытые свёртки, отвергнутые, брошенные назад чуть ли не в лицо крохи хлеба и белья, собранные так тщательно и безнадёжно.

Как он разговаривал, это “дупло”! Целая своеобразная система, причём он ухитрялся никому не дать точной справки и неутомимо и невозмутимо всем и во всём отказывал. “Свиданье в тюрьме? Нельзя!” “Передать бельё? Нельзя!” “Жив или расстрелян? Нельзя!” “Когда будет суд? Нельзя!”

Меня мой чин узнал ещё издали и заметно оживился.

— А, это опять вы пришли! Напрасно, сударыня. Никуда я вас не пущу.

И не пустил.

Лариса Рейснер».

Но мы забыли о Раскольникове. На Балтике он стал командиром отряда особого назначения. К этому времени немцы заканчивали эвакуацию Прибалтики. Но в Ревель пришла британская эскадра из нескольких лёгких крейсеров и эсминцев. Избавленный от пут Брестского договора Балтийский флот мог легко вдребезги разнести британскую эскадру. Но Троцкий с Раскольниковым чего-то мудрили и явно путали Балтику с Волгой, а «просвещённых мореплавателей» — с флотилией мичмана Мейрера.

Почему-то для обстрела Ревеля был выделен только один эсминец «Спартак», на котором держал свой флаг Раскольников. Результат был печален. 26 декабря 1918 г. «Спартак» был вынужден спустить флаг перед британскими эсминцами. Раскольников оказался в плену. Однако вскоре Троцкому удалось выменять своего выдвиженца на семнадцать английских офицеров, попавших в плен к большевикам.

В комиссариате Лариса работала под руководством Василия Михайловича Альфатера, с которым у неё сложились дружеские отношения.

Летом 1917 г. 35-летний контр-адмирал Альтфатер был назначен Временным правительством помощником начальника Морского Генерального штаба. В конце 1917 г. Альтфатер перешёл на сторону большевиков и 17 октября 1919 г. назначен начальником Военно-морских сил республики.

20 апреля 1919 г., в 36 лет, он умер от инфаркта. Как о многих большевиках антисоветчики пустили слух о том, что Василий Михайлович убит.

Л.Д. Троцкий в 1919 г.

Во всяком случае Лев Троцкий, находившийся в Вятке, 22 апреля отправил в Москву телеграмму с соболезнованиями:

«Выражаю всем работникам МГШ и всем вообще военным морякам Красного флота искреннее соболезнование по поводу неожиданной кончины Альтфатера. Возрождающийся Красный флот имел неутомимого, компетентного, энергичного и честного работника. Его утрата для нас крайне тяжка. Память о нём будет жить в летописи флота».

В «Известиях» от 27 апреля и в «Красном Балтийском флоте» от 6 мая опубликован очерк Ларисы Рейснер «Памяти Альтфатера»:

«Когда умирают такие люди, как В.М. Альтфатер, смерть долго кажется неправдоподобной, немыслимой, несуществующей.

Телефоны продолжают свои острые звонки, и все повторяют имя, ещё не успевшее