Хранитель - Тим Волков

— Да где же золотник? — полкючился Гарпанча. — Половина. Дай измерю. Ну так и есть, половина.

— Да где половина? Точно золотник, говорю тебе!

— Даже половина золотника, — я присвистнул, прикидывая в уме. — С одной-единственной короткой промывки, безо всякого специального оборудования… И то хорошо!

— То-то и оно, Александр Андреевич! — Митрич аж просиял. — Я ж вам говорю — небывалое место. На нашем прииске такого богатства с одного черпака сроду не бывало, разве что в самых удачливых местах, да и то реже.

— Значит, жила там серьёзная, — я задумчиво покачал головой. — Коли так по всему ручью, да ещё вглубь поискать…

— Может статься, богаче основного нашего прииска выйдет, — предположил Митрич, впрочем, тут же осторожно добавив: — Хотя наверняка знать нельзя, покуда как следует не разведаем.

— Вот именно — как следует, — согласился я. — Не спеша, с умом, без лишней спешки да огласки. Дело это такое — торопливость тут только навредит.

Мы ещё немного посидели, обсуждая уже вполголоса, по-деловому — сколько людей понадобится для полноценной разработки, как половчее скрыть новое начинание от посторонних глаз, стоит ли рассказывать остальным в форте, или пока держать в узком кругу.

— Одно скажу, — подытожил я наконец, поднимаясь, чтобы подкинуть в костёр очередную порцию хвороста, — заслужили мы сегодня добрый отдых. Завтра выходим на рассвете, путь неблизкий, а новости у нас — есть чем порадовать форт.

— Есть чем, — эхом откликнулся Митрич, довольно поглаживая заветный мешочек за пазухой. — Ох, вот удивится Ефим Ильич, когда узнает…

— Ефиму Ильичу — расскажем, а остальным пока — тсс, — я приложил палец к губам, полушутя-полусерьёзно. — Дело такое, лишние разговоры до времени ни к чему.

Гарпанча понимающе кивнул, а Митрич, спохватившись, тоже посерьёзнел, кивая с преувеличенной торжественностью:

— Могила, Александр Андреевич! Комар носа не подточит!

Мы устроились спать чуть погодя, подбросив в костёр побольше дров на ночь — по совету всё того же неугомонного Ивана, огонь решили не гасить вовсе. Засыпая, я ещё долго смотрел на пляшущие отсветы пламени, прокручивая в голове события минувшего дня — от странного воя в скалах до сияющего в лотке золотого песка, от древнего камня-исполина до внезапной встречи с таёжным хозяином.

Богатый выдался день, что и говорить. Богатый во всех смыслах этого слова.

* * *

Проснулись затемно, ещё до первых птичьих трелей — сказывалась привычка таёжного похода, да и предвкушение скорого возвращения домой само по себе гнало прочь остатки сна.

— Ну что, братцы, — я поднялся, разминая затёкшие за ночь плечи, — заканчиваем сборы да выходим. Путь неблизкий, а хочется засветло основную часть одолеть.

Митрич, против обыкновения, вскочил на ноги едва ли не первым — азарт вчерашней удачи, видно, придавал сил куда лучше самого крепкого сна.

— Мигом, Александр Андреевич! Мне бы только мешочек проверить лишний раз, не рассыпался ли ненароком…

— Куда он денется, — усмехнулся Гарпанча, уже сворачивая лапник. — Ты его, поди, раз десять за ночь ощупал, не заснул толком.

— Есть немного, — не стал отпираться Митрич, впрочем, ничуть не смущённый. — А ты бы на моём месте не проверял, что ли?

Собрались быстро, привычно — котомки полегчали за прошедший день, разве что у Митрича прибавился драгоценный груз за пазухой, которым он, впрочем, ничуть не тяготился, скорее наоборот.

Выступили, едва небо на востоке начало сереть, обещая скорый рассвет. Шли ходко, уверенно — обратная дорога, знакомая уже по вчерашнему пути, давалась куда легче, без прежней настороженности, без постоянного вглядывания в тени да прислушивания к каждому шороху.

— Красота-то какая, — заметил Митрич, когда мы поднялись на давешний кряж, откуда вчера впервые заслышали тот самый пугающий вой. Утренний туман стелился в низинах, подсвеченный первыми, ещё робкими лучами солнца, придавая тайге почти сказочный вид. — А ведь вчера в этом самом месте мы чуть в штаны от страха не наложили, простите за грубость, Александр Андреевич.

— Есть такое дело, — я невольно улыбнулся, вспоминая вчерашнюю нервозность. — Хотя оно и понятно — места незнакомые, да ещё после всех этих рассказов Ивана.

Мы прошли ещё с версту, когда где-то вдалеке, с той же стороны, что и вчера, снова раздался знакомый протяжный звук — тот самый вой-стон, тянувшийся секунд десять, а затем обрывающийся резко.

Все трое, не сговариваясь, остановились и переглянулись.

— Ветер, — первым констатировал Гарпанча с самым серьёзным видом.

— Ветер в скалах, — подтвердил я, стараясь не рассмеяться. — Расщелины там особые, гудят, поди, как в дудке какой.

— То-то я и говорю, — важно кивнул Митрич, хотя ещё вчера именно он больше всех крестился при этих звуках. — Ветер обыкновенный, чего уж там. Понять сразу можно было, коли не пугаться попусту.

— Ага, — Гарпанча искоса глянул на него с плохо скрываемой усмешкой, — вчера-то ты, помнится, всё больше про души неупокоенные толковал.

— Мало ли что вчера, — Митрич попытался сохранить достоинство, впрочем, тут же не выдержав, прыснул со смеху. — Ну, было дело, каюсь. С непривычки-то оно, знаешь, всякое чудится.

— С непривычки, — я тоже усмехнулся, качая головой. — Хотя, признаться, и мне вчера как-то не по себе было от этого звука, чего уж скрывать.

— То-то и оно! — обрадовался поддержке Митрич. — Значит, не один я такой пугливый оказался.

Мы двинулись дальше, уже посмеиваясь над вчерашними страхами, и когда вскоре впереди показался край того самого болота, где нас поразило голубоватое свечение, настроение было уже совсем иным — лёгким, почти праздничным.

— А вот тут огоньки эти светились, — Митрич махнул рукой в сторону мари, впрочем, теперь без малейшей тревоги в голосе, скорее с любопытством. — Интересно, днём-то оно как выглядит, это место?

Мы подошли чуть ближе, разглядывая при свете утра то, что вчера казалось таким пугающим и таинственным. Обычное болото, каких в этих краях немало — кочки, редкие чахлые деревца, кое-где поблёскивающая вода меж зарослей осоки.

— Вон, гляньте, — Гарпанча указал на подгнивший, полуразвалившийся пень неподалёку от края тропы, — небось, отсюда и светилось. Гнилушка знатная, трухлявая совсем.

— И то верно, — согласился я, приглядевшись. — Днём-то и не подумаешь, что такая невзрачная штуковина может светиться