Хродир Две Секиры - Егор Большаков

Торстан, закончив разворот, оказался лицом к лицу с воинами, только что атаковавшими его со спины. Мечник ударил снова, целя в бедро – но на этот раз это было левое бедро Торстана, и Красный просто опустил щит, поймав удар на умбон. Одновременно с атакой мечника мечником марегский воин с топором рубанул на уровне шеи или плеча Красного – ни один человек не обладал нужной ловкостью, чтобы защититься от двух ударов, одновременно нанесенных с разных сторон и на разном уровне. Удар, несомненно, достиг бы цели, если бы мишенью не был Красный. Торстан сумел поднять секиру, причем сделать это так, будто заранее знал путь удара – топор марега лишь звякнул о лезвие секиры и отлетел, будучи не в силах даже сдвинуть оружие, удерживаемое рукой сына Сегвара. Используя этот момент, Торстан быстро, без замаха, послал секиру торцом вперед – будто не секиру, а дротик, удерживаемый «нижним» хватом. Марег успел поднять щит и принять удар на него – но импульса даже такого необычного удара хватило на то, чтобы отбросить воина, отправляя его спиной на землю. Следующим движением Торстан, резко развернув корпус, послал секиру влево – и перерубил щит мечника вместе с его рукой, вогнав секиру в корпус врага на всю длину лезвия.

Тратить отдельное движение на то, чтобы извлечь секиру из полуразрубленного тела врага, Торстан не стал – просто сделал шаг назад, дернув секиру на себя, и, развернув корпус вправо, направил широкой дугой высвобожденное оружие в очередного подбегающего мечника. Удар секиры угрожал марегу справа, и тот не успевал развернуться щитом – поэтому подставил под удар меч. Столкнувшись с секирой Торстана, клинок разлетелся на несколько ярко блеснувших в солнечных лучах частей, а секира с лязгом разлетевшегося кольчужного плетения и жутким чавканьем разрубаемой плоти и костей прошла сквозь тело очередной жертвы.

Даже если бы доспехи Торстана изначально были не красными, а любого иного цвета – к этому моменту они бы окрасились алым полностью. То, что Торстан сейчас является не человеком, а чем-то иным в человеческом теле, было очевидно любому, кто его видел: денарикс был покрыт чужой кровью от шлемового навершия до сапожных подошв; кровь ручьями стекала по его усам, бороде и волосам, придавая воину вовсе уж чудовищный вид. Каждому, кто видел это кровавое создание, тратящее всего один удар на каждого врага, становились понятны слова Хродира, сказанные перед битвой. Теперь зрители отчетливо осознавали – на площадке Арены стоял не человек, а Красный Сын Сегвара.

– Ну и мясник, – раздался полный восхищения голос с трибуны: похоже, впечатлён был Туро Думаренарикс.

Догадаться о ближайшем собственном будущем оставшимся марегам было несложно. На ногах осталась половина отряда – десять человек; еще двое были живы, но сражаться не могли – оба испытали на себе удары, лишившие зубов и сознания; восемь были мертвы – причем, что выглядело совсем уж чудовищно-нереальным, на каждого из них жуткое существо в теле сарпесского денарикса потратило лишь несколько мнговений.

Сейчас это существо, разорвав круг окружения, стояло в боевой стойке – корпус слегка наклонен вперед, левая нога чуть согнута в колене, правая отставлена назад, щит перед левым коленом. Существо крутило секирой, и с ее широкого лезвия во все стороны летели капли, минуту назад составлявшие жизнь товарищей уцелевших марегов.

Можно – или нужно – было попробовать снова, и мареги, пользуясь тем, что Торстан стоял на месте, вновь попытались окружить его – но в этот раз уже не столь уверенно: воины жались друг к другу, и, как сказала бы Харр, будь она сейчас не на трибунах, а на Арене, пахли они уже не уверенностью и надеждой, а страхом.

Один из марегов – вооруженный легким одноручным топором – боком отходил к краю Арены. Зрителям казалось, что он пытается встать так, чтобы солнечный свет бил с его стороны в глаза страшного врага, мешая тому сражаться; для этого воин перемещался в сторону трибун, сооруженных с западной стороны Арены.

Внезапно он развернулся лицом к зрителям – вернее, к Хродиру, размахнулся - и топор вырвался из его руки, направившись по дуге туда, где сидел рикс. Сам Хродир не успевал среагировать, да и нечем ему было закрыться – щита рикс с собой на трибуну не взял; всё, что он смог – резко вскочить и повернуться спиной к посланному умелой рукой летящему оружию, закрывая своим телом Фертейю.

– Умри! – раздался голос марега с Арены, однако вместе с этим криком воздух пронзило еще несколько звуков.

Звон тетивы – причем не одной, а сразу двух, прозвучавших в единый миг.

Шелест двух стрел.

Звук удара стрелы о твёрдую преграду.

Хлюпающий звук, с которым стрела входит в плоть.

Затухающий стон, с которым последний вздох покидает тело.

Хродир ждал удара топора в спину – и надеялся лишь на две вещи: что топор ударит не лезвием, а рукоятью, и что его спина достаточно широка, чтобы закрыть Фертейю.

Не дождался.

Зрители закричали только сейчас – когда прошло слишком много времени, чтобы топор достиг цели; Хродир развернулся и осмотрелся.

Ремул, только что сидевший рядом с ним, тоже стоял на ногах, закрывая Хелену – только не спиной, а грудью, широко расставив руки. Ферранский героизм, духи ночи…

Почти все зрители вскочили с мест – но один, то есть одна, осталась сидеть спокойно. На губах Агнаваль играла усмешка, и она с выражением, где нарочитое спокойствие смешалось с показным любопытством, осматривалась вокруг.

На последнем – самом верхнем – ряду амфитеатра, два дружинника-скардага, поднявшись с мест, держали луки. Их тетива всё ещё вибрировала после выстрела.

На земле Арены лежал топор, из рукояти которого торчала стрела с бело-оранжевым оперением, выпущенная из одного из этих луков. Такая же стрела торчала из глазницы шлема марега, лежащего, широко раскинув руки – того самого, что метнул топор.

– Чего испугались? – спокойный мелодичный голос Агнаваль услышали все зрители, несмотря на шум, – мои лучники с вами, бояться нечего. Давайте лучше досмотрим бой – мне, например, интересно, - сестра скардарикса демонстративно достала яблоко из поясной сумки, вытерла его о шелковый подол и с хрустом надкусила.

На Арене же некоторые мареги стали оборачиваться на привлекший их шум на трибунах, временно выпуская противника из вида.

Зря.

Красному была неинтересна какая-то возня людей, сидящих на трибунах, как и сами эти