Хродир Две Секиры - Егор Большаков

Хродир вопреки желанию залюбовался скардариксой – в гневе черты лица ее стали жестче, и она приобретала странную, нечеловеческую, но очень яркую красоту, – где ты – там жди беды.

Стригульд пожал плечами:

– Беды стоит ждать от трусов вроде Хартана, – сказал он, – ибо трусы коварны. А я – простой честный северянин, и…

– Так, – Хартан Тарутенарикс, похоже, разозлился – глаза его горели нехорошим огнём, а дыхание явно участилось, – что ты там хотел? Поединка наших воинов?

Стригульд утвердительно кивнул.

– Выставляй своего, – сквозь сжатые зубы промолвил Хартан, – я своего дам. Я уверен, что твой, как принято у теронгов, убежит с площадки с мокрыми штанами, – теронгарикс улыбнулся, а точнее, оскалился. Его оскал чем-то очень нехорошо напомнил Хродиру знаменитый оскал Харр.

Глава 14. Ставки

– Вы оба – гости на свадьбе! – возмущенно воскликнул Хродир, – вернётесь к себе в земли – там хоть битву устраивайте, здесь-то зачем ваша ссора?

Хартан смущенно опустил взгляд, но Стригульд, наоборот, распалялся:

– Рикс Хродир! – прорычал теронгарикс, – не лезь в чужие речи! Это моя и Хартана вражда – и только нам ее решать, не тебе! Запретишь нашим воинам драться на своей Арене – они будут драться прямо в твоем тереме!

Хродир даже опешил.

Нет, для таветов не было необычным, если на пиру вспыхивала ссора, доходило до рукоприкладства или даже до кровопролития – но по Таво это не одобрялось; а уж приносить на чужой пир свою давнюю вражду, и открыто угрожать хозяину дома кровопролитием под его крышей – это было высшей наглостью.

Тем не менее, Стригульд был гостем, и прогонять его с пира было куда большим нарушением Таво, нежели даже допускать смертельный поединок – особенно если этот поединок состоится не под крышей дома, где пируют, а под небом, пусть даже и недалеко от этого дома.

Все гости смотрели сейчас именно на Хродира – ждали его слова. Злость переполняла Хродира, и он пытался ее унять, чтобы рассудить по Таво – хотя, признаться, желание выгнать Стригульда сейчас в нём боролось с желанием Стригульда зарубить. Рука даже сама потянулась к мечу, но рикс вовремя опомнился и завёл пальцы за пояс – будто это и хотел сделать.

– Ладно, – сказал он, – я вижу, что твой гнев, Стригульд, сильнее тебя самого.

– Что ты сказал? – взвился было теронгарикс, но Хродир остановил его жестом; да и взгляды лучников Агнаваль как-то нехорошо сузились на лице и шее теронгарикса – настолько нехорошо, что Стригульд, похоже, почувствовал эти взгляды кожей.

– Я говорю, – сказал Хродир, – что ты, похоже, попал под волю Красного Сына Сегвара, которого мы видели несколько минут назад, – рикс умело не допустил потерю Стригульдом лица, – и, раз ты так жаждешь боя – я разрешу его, но с условием.

Стригульд ухмыльнулся:

– Каким?

Хродир улыбнулся в ответ:

– Разве есть смысл сражаться без добычи? – рикс пожал плечами, – я понимаю – вражда между тобой и Хартаном давняя, и не в моих силах сейчас ее остановить – поэтому поединок ваших воинов неизбежен. Но я против бессмысленного кровопролития.

– Бессмысленного? – скривился Стригульд.

– Без добычи даже победа бессмысленна, – изрёк Хродир, вызвав одобрительные кивки окружающих, – что ты готов отдать, если твой боец падёт?

Стригульд на миг задумался. Не согласиться со словами Хродира было невозможно – это были мудрые слова, достойные рикса, вершащего справедливый суд. Чтобы не осрамиться, Стригульду оставалось одно – назвать цену проигрыша, и теронгарикс, казалось, на миг опешил.

Думал он с полминуты, оглаживая бороду, и, наконец, крикнул своим людям:

– Приведите Ульнара!

Два воина-теронга ушли к хозяйственным постройкам, где гости складывали свое имущество, и вскоре вернулись, ведя с собой довольно худого человека, чьи волосы и борода были неаккуратно обрезаны. Человек был немолод, худ и изможден. Одет он был странно: и его блуза, и его штаны были когда-то очень добротными и недешёвыми, но теперь прохудились, истершись на коленях и в локтях. Герулки у него не было, как не было и ножа на поясе.

– Раб? – спросил Хродир, – ты ставишь раба как добычу?

– А почему нет? – спросил Стригульд, – это же не простой раб. Это бывший купец, причем удачливый купец. Только он мне денег задолжал – взял у меня, а вовремя не вернул, вот я его и остриг.

– А зачем его с собой возишь? – спросил Хродир, – он же купец, белоручка, за лошадьми ухаживать да чужие портки стирать не привык.

Стригульд вновь улыбнулся:

– Он проныра, – сказал теронгарикс, – он знает четыре языка, ведает все дороги в наших лесах, знает русло Тарара от Мирийского Моря до Ледяного Хребта. Он в дорогах незаменим, особенно когда торговаться надо. Я его когда-нибудь даже отпущу – когда долг отработает.

Хродир взглянул на Хартана.

– Принимаю как добычу, – сказал тарутенарикс, – сам ставлю своего коня, Ветра, со всей сбруей.

Ставка Хартана была куда ценнее Стригульдовой. Конь по имени Ветер достался тарутенариксу еще жеребенком – это был дар от большого каравана хаттушских купцов, договаривавшихся несколько лет назад о свободном проходе по Тарутенланду. Жеребенок вырос в огромного боевого конягу катафрактной породы – такое чудище могло нести в бой хаттушского катафрактария, чья броня вместе с оружием весила иногда тяжелее самого воина. Для коней этой породы не было трудности и в том, чтобы носить в бою свой собственный доспех. Подобные кони стоили неимоверно дорого, отчего в Таветике встречались крайне редко. Ферраны за такого скакуна, не торгуясь, платили серебряными сестерциями по весу животного, а амасские воительницы, вечно испытывающие недостаток в боевых лошадях для тяжелой кавалерии, могли отдать за особо красивого и сильного коня до полусотни рабов.

– Веет-раа, – протянул Стригульд, – его я видел. Ты дурак, Хартан. Твой Ветер дороже этого червя стоит. Принимаю как добычу.

Хартан пожал плечами:

– А у твоего воина всё одно шансов нет, – Хартан сохранял каменное выражение лица, – так что я не рискую, Ветер со мной останется. А купчишка твой мне пригодится.

Хродир смотрел не на торг враждующих риксов, а на раба Ульнара.

– Стригульд, – сказал Хродир, – позволь, я перекинусь парой слов с твоим рабом.

Стригульд равнодушно поджал губу – мол, говори, от меня не