Зельеварение на Руси - Александра Леонидовна Баркова

заставляет предполагать, что дерево в таких заговорах появилось после распространения традиции на юг. Южные яблони бывают поистине великолепны: в гомельском заговоре это дерево «с тридевятью верхами, кореньями и кокотами» (ветвями). Реже встречаются липы и ракиты. От Русского Севера до Дона в словесных формулах фигурирует береза, причем иногда она – «белая береза вверх кореньями» (образ перевернутого мирового древа встречается в мировой магической практике, хотя и не очень часто). Реже всего упоминается верба (иногда она «золотая»).

Русская магическая традиция отнюдь не исчерпывается лечебными заговорами. Еще есть любовная магия. Вот, например: «Встану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, в чистое поле. В чистом поле стоит тернов куст, а в том кусту сидит толстая баба, сатанина угодница. Поклонюсь я тебе, толстой бабе, сатаниной угоднице, и отступлюсь от отца и от матери, от роду, от племени, Поди, толстая баба, разожги у красной девицы сердце по мне, имярек». Или: «Стану я, раб дьявольский имярек, не благословясь, пойду, не перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота новобрачных, и выйду я во чисто поле, во дьявольско болото. Во чистом поле стоят ельнички, а на ельнички сидит сорок сороков – сатанинская сила. А во дьявольском болоте Латырь бел камень, а на Латыри бел камени сидит сам сатана. И пойду я, раб, к Латырь бел камню, и поклонюсь я имярек самой сатане и попрошу его: “Ой же ты, могуч сатана, как ты сумел свести (имена мужа и жены), так сумей и развести, чтоб друг друга не любили, друг друга колотили и порой ножом порезали. Ведь я твой раб, я твой слуга, и по сей день, и по сей час, и по мой приговор – во веки веков”».

Черный ворон. Иллюстрация Бориса Зворыкина к сказке «Марья Моревна».

Wikimedia Commons

Таковы примеры русской черной магии. Здесь фигурируют колючие растения, что не должно нас удивлять, поскольку метафора любви, пронзающей сердце, всем известна по образу Купидона с луком, а молодежная культура предпочитает изображение двух сердец, посаженных на английскую булавку. Неожиданно другое: что всякая любовная магия использует мотив укола – направленная и на то, чтобы девушка влюбилась, и на то, чтобы молодожены рассорились. Это уже известный нам принцип мифологии: важен мотив, который может реализоваться как положительно, так и отрицательно.

Мы привыкли идеализировать любовь, и нам кажется странным, что любовный заговор («присушка») относится к откровенно деструктивным. Это логично, поскольку речь идет о подчинении чужой воли.

Легко видеть, что черные заговоры вторичны по отношению к лечебным; это касается и системы ценностей («не благословясь», «раб дьявольский» – черная магия отрицает белую, но не создает что-то свое; пожалуй, это буквальный пример известного тезиса, что Зло может только искажать, но не способно творить), и механического заимствования формул («чисто поле», то есть лишенное растительности, где… растут ельники). Что касается Латырь-камня, то в различных фольклорных текстах он теряет свою изначальную благую символику, становясь местом обитания любых мифологических существ, например исполинского орла в былине о Дюке. Этот орел так огромен, что, когда он шевелится, на синем море начинается буря. Не он ли действует в следующем любовном заговоре?

«Восстану я, имярек, и пойду из избы не во двери, со двора не в вороты, и пойду я не в восток, не в восточную сторону. Не в востоке, не в восточной стороне есть Окиан-море, на том Окиане-море лежит колода дубовая, на той на колоде, на той на дубовой, сидит Страх-Рах. Я этому Страху-Раху поклонюсь и помолюсь: “Создай мне, Страх-Рах, семьдесят семь ветров, семьдесят семь вихорев; ветер полуденный, ветер полуночный, ветер суходушный, которые леса сушили, крошили темные леса, зелены травы, быстрые реки; и так бы сушилась, крушилась обо мне, об рабе имярек, раба имярек”. И пойду я не в восток, не в восточную сторону, на заднее крыльцо, в подымное окно, под гнилое дерево, пойду не дорогой, а стороной, мышьей норой, собачьей тропой; идет мне навстречу, рабу, раба, ударю ее по ретивому сердцу, и распорю я ее белу грудь, и напущу на нее тоску тоскущую, кручину кручинскую; запру я эту тоску тоскущую, кручину кручинскую ключами и замками; брошу я ключи и замки в Окиан-море. Есть в Окиане-море Златырь-камень, под тем под Златырем-камнем стоит щука-калуга, ключи и замки подхватила; никто эту щуку-калугу не может изловить ни неводами, ни нережками, ни мелкими ловушками».

«Любовь крепка яко смерть». Лубок.

Цифровая галерея Нью-Йоркской публичной библиотеки

Первое, что хочется сказать про этот заговор: он создан подлинным поэтом, любовь которого, конечно, страшна, но не может не впечатлять силой своего чувства. Несмотря на то что заговор отчасти зеркален по отношению к лечебным («не в двери», «не в восточную сторону»), он создает собственные образы – лютые ветра, несущие жар, неправильная дорога, и особенно «закрепка» заговора (в финале многих заговоров упоминается ключ, которым запирают сказанное, но здесь это разворачивается в дополнительный сюжет).

Однако нас интересуют растения. Из них здесь упомянут только дуб, но в виде какой-то странной дубовой колоды. Что же это за колода? Ответ мы найдем в еще одном любовном заговоре, на сей раз это отсушка, то есть заговор на уничтожение любви: «На море на Окияне, на острове на Буяне стоит столб; на том столбе стоит дубовая гробница; в ней лежит красная девица, тоска-чаровница; кровь у нее не разгорается, ноженьки не подымаются, глаза не раскрываются, уста не растворяются, сердце не сокрушается. Так бы и у имярек сердце бы не сокрушалося, кровь бы не разгоралася, сама бы не убивалася, в тоску не вдавалася. Аминь».

Дубовая колода и дубовая гробница на столбе – это один и тот же крайне древний культовый объект, который всем нам известен как… избушка на курьих ножках. Речь идет о так называемом «воздушном погребении», когда выдающегося человека (вождя, жреца, шамана) после смерти клали в выдолбленную дубовую колоду, где его тело оставалось нетленным долгое время; чтобы колода не подгнила, ее ставили на столбы (или на обрубленный ствол дерева), а их с той же целью окуривали дымом (отсюда и «курьи ножки»). У славян эта традиция ушла в прошлое более тысячи лет назад, и, возможно, упоминание дубовой колоды – это память о тех временах, когда климат был теплее, так что ареал распространения дуба был шире.

Избушка на курьих ножках. Картина Виктора Васнецова. 1870-е гг.

Государственный историко-художественный и литературный Музей-заповедник