Зельеварение на Руси - Александра Леонидовна Баркова

Что слова «у лукоморья дуб зеленый» взяты из заговоров – это более-менее известно. Что остров в «Сказке о царе Салтане» возник оттуда же – тоже не новость. Однако внимательный читатель наверняка уже нашел фольклорные прототипы многих пушкинских образов.

Итак, «Три девицы под окном / Пряли поздно вечерком», причем две хотят заниматься обычными женскими делами, а третья – нет, две – отрицательные героини, третья – положительная. Перед нами те самые девы-пряхи из заговора: две связывают тело болью, а третья прясть не умеет, боль изгоняет. Пушкин очень смягчил этот мотив, но логику заговора не нарушил: рукодельницы действительно причиняют много боли героям. Однако Пушкин поступает интереснее: он объединяет сразу два негативных образа из заговоров. Какой пир собирается готовить фольклорный прототип Поварихи? Это тот самый пир, куда приглашают болезни.

Что касается царицы, якобы родившей неведому зверушку, то нас еще ждет заговор, в котором рождается совершенно неправильное дитя (поверьте, оно будет ужасно), так что навет на героиню – это тоже цитата. И спасибо Александру Сергеевичу за это, потому что он, кажется, знал текст, не дошедший до русских фольклористов: страстное перечисление «царица родила не то, не другое, не третье» очень похоже на прямую цитату из заговора.

Далее царица с Гвидоном попадают на остров посреди моря, на котором растет дуб. Мы узнаем локус заговоров, где на море-окияне остров то ли подразумевается, то ли дуб прямо из моря и вырос, но у Пушкина все просто и логично. Затем на острове вырастает город «с златоглавыми церквами» – и это снова цитата из северного заговора, где нет дуба, зато есть церковь. Как мы помним, в ту церковь заклинатель поместил триста коней железных и триста мужей железных… Кони Пушкину не понадобились, а железные мужи пригодились аж дважды: «В чешуе, как жар горя, / Тридцать три богатыря», «И тридцать витязей прекрасных / Чредой из вод выходят ясных». Почему же Пушкин оба раза заставляет их выходить из моря? Мы знаем персонажей, которые выходят из моря: это сестры-лихорадки. Такие беспощадные героини поэту не нужны, он переносит их действие на полюбившихся ему богатырей.

Три девицы. Иллюстрация Валерия Курдюмова к «Сказке о царе Салтане». 1910 г.

Пушкин А. С. Сказка о царе Салтане / Рисунки В. Н. Курдюмова. – Москва: Изд. И. Д. Сытина, 1913

Корабельщики, развозящие новости между Гвидоном и Салтаном, – это те самые северные мореходы, взгляд которых и отражен в сюжете наших заговоров.

Тридцать три богатыря. Иллюстрация Валерия Курдюмова к «Сказке о царе Салтане».

Пушкин А. С. Сказка о царе Салтане / Рисунки В. Н. Курдюмова. – Москва: Изд. И. Д. Сытина, 1913

Так что «Сказка о царе Салтане», несомненно, вдохновлена заговорами, художественно переработанными, но все равно весьма узнаваемыми. То же относится и к знаменитому «Лукоморью» – само это слово вошло в наш обиход благодаря Александру Сергеевичу, а иначе бы его знали только специалисты по фольклору. Эти строки написаны значительно раньше «Сказки о царе Салтане», и, кроме самого дуба у Лукоморья, в них практически ничего от заговоров и нет, но… есть одна странная деталь.

Как мы знаем с детства, вокруг дуба «по цепи» ходит кот, рассказывающий сказки. В абсолютном большинстве иллюстрированных изданий кот ходит по цепи лапами, так что совершенно неясно, зачем ею обмотали дуб. Однако Пушкин имел в виду прямо противоположное: кот прикован цепью к дубу, как сажают на цепь собаку. Почему?

Это сказочный крайне малоизвестный образ: Кот-Баюн, людоед, наш аналог античных сирен. Он прикован к столбу и, завидев героя, начинает рассказывать сказки, чтобы привлечь его, усыпить и съесть (сирены, как мы помним, с той же целью пели). Пушкин, по сути, приписывает себе подвиг Одиссея: он слушал сказки этого кота и не был съеден (впрочем, поэт последовательно превращает все жестокие образы в добрые, ярче всего это выражено в трансформации колдуньи и неверной жены Марьи Лебеди Белой из былины о Потыке в Царевну-Лебедь). Если кот, рассказывающий поэту сказки, исходно людоед, то и пир в финале «Лукоморья» тоже может оказаться трансформацией. В таком случае перед нами не радостное празднество, каким обычно кончаются сказки (как правило свадебное, а в «Лукоморье» никакой свадьбы нет), перед нами пир именно под дубом у лукоморья, где, как мы только что убедились, пируют болезни, которые туда изгоняют, чтобы они не терзали людей. Вполне подходящие сотрапезницы для жуткого кота. Вот такой пир превратил Пушкин в сказочную картину, известную нам с детства.

Ужас народного лукоморья и Кота-Баюна передает знаменитый художник Иван Крамской на своем рисунке.

Лукоморье. Иллюстрация Ивана Крамского к поэме «Руслан и Людмила».

Всероссийский музей А. С. Пушкина

Заметим, что пушкинисты дотошно исследовали русские и европейские сказки, которые использовал Пушкин, но из мотивов заговоров, повлиявших на его творчество, упоминают лишь остров Буян, причем без конкретизации (также в одной из статей встречается утверждение, что Бабариха – персонаж из заговоров, но сам заговор не приводится). Так что материал этой книги является принципиально новым словом в пушкиноведении.

От центра к границе

Как мы уже видели, силы сакрального центра считаются способными уничтожить болезнь самим фактом своего существования, даже если та отправляется к ним пить-гулять. Четкое выражение символики центра – это все тот же северный остров; если же заговор описывает некое поле, то подчас неясно, как характеризовать это мифологическое пространство: как средоточие сил блага или как периферию, на которую отсылают болезнь по принципу «куда подальше». Вот несколько примеров.

«На море на Кияне, на большом острове на Буяне стоят три высокия дерева. Под ними лежит заяц; ты, зубная боль, к тому зайцу переселись»; «Есть святое море-окиян, на море-окияне есть белой камень, на белом камени есть две рябины, две кудрявые, есть межу двема рябинами кудрявыми золота колыбель, в золотой колыбели лежит младенец, грызет его грызь»; «Червь, ты, червь, не точи, не верти у имярек зубы, точи и верти в поле дупленастую березу».

В первом из этих заговоров, хоть и упомянуто море, речь явно идет о поле – зубная боль должна как-то дойти туда. В двух других нет дерева, которое могло бы быть мировой осью, – ни две рябины не годятся для этого, ни тем паче береза с дуплом (дупло вообще имеет символику провала, то есть края мира). Мы сталкиваемся с ситуацией, характерной для мировой мифологии: образы мировой оси и границы мироздания сливаются. И то и другое – это бесконечно далекие от человека мифические места,