Зельеварение на Руси - Александра Леонидовна Баркова

Иллюстрация Ивана Билибина к стихотворению Пушкина «Два ворона».

Wikimedia Commons

«На сиянской горе стоит дуб без листьев, без корня и без коры, без веток и без верха. На том дубе сидит птица без крыл, без перьев, без ног и без кишок, без головы, без клюва и без очей. И как той птице не взлететь, так имярек испуга не иметь». Сиянская гора – это, конечно же, бывший «окиян», который совершенно утратил свое значение и исчез из текста, мутировав в значимую для заклинателя гору. Обратим внимание на то, как описывается бескрылый ворон: после того как он назван безголовым, упоминается уже неинформативное отсутствие клюва и глаз. Почему? Потому, что перед нами не фэнтезийный текст, где надо дать портрет фантастического существа, а страстное желание унять плачущего ребенка («испуг» – название детской болезни); заклинатель в исступлении твердит, что у ворона нет ни крыльев, ни головы, ни глаз, потому что он всеми силами хочет, чтобы не было детского плача.

Обратим внимание на любопытную композиционную особенность этого заговора. Когда мы говорили об исходных морских сюжетах, мы отмечали эффект «наезда камеры», перехода с общего плана к крупному, который отражает движение реального морехода. Здесь море исчезло, но художественный прием остался. Абсурдное упоминание отсутствия глаз – следствие «наезда камеры», которая продолжает укрупнять даже несуществующие детали.

С бескрылым вороном связан и другой магический прием: он не летит, зато сам изгоняет болезнь. «…Сороки, вороны, без ног, без крыльев; они не ходят, не летают, только оговоры отгоняют» (то есть болезнь, вызванную тем, что кто-то сам себя невольно оговорил, упомянув ее).

Дальше мы еще встретимся с персонажами, которые ничего не делают – только изгоняют болезни.

Интересно, что логика исцеления невозможным обнаруживается еще в Древнем Египте, причем это текст уже времен христианства, и заклинателя совершенно не смущает соседство священных имен разных религий: «Иисус! Гор, сын Исиды, пошел на гору, чтобы отдохнуть. Он исполнил свою музыку, поставил свои сети и поймал сокола, птицу берега (феникса? пеликана?), дикого пеликана. Он зарезал его без ножа, приготовил без огня и съел без соли. У него была боль, и область вокруг его пупа причинила ему боль, и он громко плакал». С высокой вероятностью перед нами заговор от боли в животе: этой боли не должно быть так же, как невозможно зарезать птицу без ножа.

А теперь оставим безногих и безголовых воронов и обратимся к персонажам антропоморфным, но не менее жутким. Начнем со вполне мирного заговора от «грызи», то есть от любой сильной боли внутренних органов: «На синем море стоит дуб, на дубу три каката [сука], на тех какатах свечки горят, под тем дубом камень, бабка сидит. – Бабка! Ты умеешь ткать-прясть? – Не умею прясть-ткать, только умею грызь замовлять».

Казалось бы, это заговор уже известной нам структуры: если не существует А (действие персонажа), то не будет существовать и Б (болезнь человека). Столь колоритное описание – дуб со свечами на ветвях, под ним камень, на котором сидит мифологическая героиня, – наводит на подозрение, что прядение упоминается здесь не случайно. Как-то подозрительно эта «бабка» напоминает богиню судьбы, прядущую нить жизни… И действительно, если мы обратимся к другим заговорам, то увидим там тех, кто умеет рукодельничать. «На море, на окияне стоит дуб, под тем дубом три девицы – родные сестрицы. Одна шила, вторая вышивала, а третья уроки, испуги, переполохи отгоняла». Более того, такого рода заговоры встречаются и в Европе; вот, например, сербский: «Около дороги белая верба. Тут сидят три девушки: одна прядет, другая вяжет, третья уроки разгоняет».

Безусловно, в таких заговорах совместились два мифологических образа: героиня, своим «бездельем» изгоняющая болезнь, и три богини судьбы. Мы вспоминаем греческих Мойр и латинских Парок… Да, конечно, одна из них перерезает нить жизни, но все же они не страшны. Это мы еще не выяснили, что же такое они вяжут. Обратимся к латинскому заклинанию Марцелла Эмпирика (V век): «Посреди моря стояло дерево, и на нем висело ведро, полное внутренностей человеческих, три девы кругом обходили, две связывали, третья – развязывала». И еще более развернутое описание этого рукоделия мы встречаем в скандинавской «Старшей Эдде», в «Песни валькирий»:

Сделаем ткань

из кишок человечьих;

вместо грузил

на станке – черепа,

а перекладины —

копья в крови,

гребень – железный,

стрелы – колки;

будем мечами

ткань подбивать![2]

И далее рефреном повторяется, что валькирии ткут боевой стяг (из кишок), и это предвещает кровопролитную битву.

Можно предположить, что и у славян девицы вязали судьбу из человеческих внутренностей – исключительное сходство латинского заклинания с русскими заговорами позволяет существовать этой гипотезе. Если искать реальную основу такого мифа – она в нас самих: мы жалуемся на то, что боль скручивает нам внутренности, так что те две девы, что связывают, – это вполне убедительная метафора боли. Недаром и в эддическом тексте стяг, сотканный валькириями, сулил не победу, а гибель в битве. Если наша гипотеза верна, то две рукодельницы создают боль, а третья от нее освобождает.

Наши заговоры хранят удивительно глубокие пласты мифологии, которые перекликаются с представлениями народов, весьма далеких от славян. Например, «на дубе том» могут сидеть такие птицы: «птица-галица, перья золотые, когти медные, серебряный нос», «птица с яркими очами, со стальным клювиком, с медными коготками». Или же это может быть иное существо: «В чистом поле стоит дуб, в нем сидит баба-яга, глаза оловянны, зубы железны, я ей покорюсь-помолюсь: заешь, загрызи у моего младенца грыжу». Этим персонажам соответствует ветхозаветный образ колосса на глиняных ногах, у которого голова была золотой, руки серебряными, бедра медными, голени железными, а ступни глиняными. В библейском тексте (и в современной фразеологии) этот образ – символ слабости, в заговорах же такие существа – символ силы. Мы снова сталкиваемся с тем, что заговор и повествовательные сюжеты зеркальны.

Наконец, в некоторых заклинаниях пытаются избавиться от болезни, отправив ее… на пир: «На море, на лукоморье стоит дуб, под тем дубом столы позастланы, кубки поналиты. За теми столами сидят двенадцать панов, мед-то пьют, от имярек скулу [нарыв] зовут: иди к нам, скулище-нарывище, пить, гулять, с красными паннами играть».

Пушкин и русские заговоры

Что сказать… Ай да Пушкин, ай да знаток фольклора! Знал он заговоры, очень хорошо знал – и использовал в лучших литературных традициях, то есть переделывая с точностью до наоборот. Ужасное он превращал