Зельеварение на Руси - Александра Леонидовна Баркова

неудивительно, что заговоры от лихорадок нередко сопровождались угрозами. Так, могли загнуть ветку на березе, подвязать ее поясом больного и сказать: «Отпусти имярек, Марья Иродовна, тогда я тебя отпущу». «Марья Иродовна» – это имя лихорадки, связанное с древним текстом о сестрах-лихорадках, дочерях Ирода, выходящих из моря; береза, будучи деревом, на котором может обитать нечисть, сама становится воплощением болезни.

Еще один тип заговоров строится на принципе мал мала меньше, символически уменьшая болезнь: «В семенное зерно, из семенного в просо, из просяного в маковое, на четыре, на восемь, как дым»; «Опухоль, проклятая, ты как яблоко, с яблока как орех, с ореха как боб, с боба как горох, с гороха как мак, с мака как ничто».

Среди таких «непрофессиональных» заговоров много текстов, возникших из ритуалов. Синкретизм традиционной культуры подразумевает, что магические действия не обязательно совершать, их достаточно описать словесно. Так, упомянув вампира, следовало добавить: «Терновник ему на дорогу!» – уже известный нам обряд запирания неупокоенных мертвецов с помощью колючих растений. (В этом ракурсе интересно посмотреть на русское присловье «Типун тебе на язык!», которое произносят, если человек предсказал нечто неприятное: формально оно выглядит как пожелание вреда говорящему, но по сути является охранительным заговором, запирающим опасные слова.) Иногда магическая символика заговора и сопровождающих его действий – разная, то есть мы получаем как бы «два в одном»: так, русские крестьянки, сажая капусту, втыкали в грядку ветку рябины и приговаривали: «Рябинка-рябинка, святая деревинка! Как рябинка цветет, так капустка растет!» Нет сомнений, что рябина используется здесь как оберег – это охранительная, а не продуцирующая магия, и, более того, в самом действии нет магии подобия, потому что даже цветущая ветка рябины быстро завянет, а заговор компенсирует это. Еще более интересный пример – балканский ритуал от змей: первого мая девушки обходили село с песней о том, что все змеи убежали, а одна исколола глаза о две колючки терновника, о четыре колючки шиповника. Здесь мы видим и магическую силу кругового обхода, и защитную символику колючих растений, и замену действия словом, но, пожалуй, самое прекрасное в этом примере – групповое исполнение заговора.

Святой Михаил побивает лихорадок-трясавиц. Фрагмент иконы. 1831 г.

Иконы из частных собраний: Русская иконопись XIV – начала XX века: Каталог выставки. – Москва: Тетру, 2004

Итак, образ бабушки-ворожеи, живущей в лесной избушке, тает на наших глазах. Мы убеждаемся в том, что заклинания знали практически все; любая мать заговаривала болезни ребенка, любой человек мог заговаривать сам себя, заговоры исполняли хором. Чем ниже уровень развития медицины, тем сильнее вера в силу слова, но чем сильнее вера, тем более мощный всплеск гормонов вызывает заклинание, а стало быть, тем выше шанс, что оно окажется действенным. Разумеется, его эффективность крайне мала по сравнению с эффективностью бездушной таблетки, но это больше, чем ничего.

Не-дуб

Мы наконец переходим к тем самым развернутым сюжетным заговорам, где «на море-окияне, на острове на Буяне стоит дуб, а на дубе том сидят…». Однако, прежде чем мы узнаем, кто же обитает на этом дубе, разберемся с происхождением таких заговоров.

На предыдущих страницах мы приводили примеры из фольклора не только восточных славян, но и западных и южных, причем единство славянской культуры таково, что географические различия определяются по ареалам произрастания растений, а в остальном почти незаметны. Это же касается и малых заговоров. Однако развернутые заговоры – исключительно восточнославянское явление. Это означает, что перед нами тексты достаточно поздние, возникшие не просто после разделения славян на три ветви, но, более того, даже после монгольского вторжения. Они сформировались на Русском Севере, куда не дошла орда, где сохранилась и развивалась культура Киевской Руси (именно поэтому там уцелели былины о Добрыне и Потыке, сохранилась память о святом Илье Чоботке, о котором сложили новые сказания, так что он стал известен всем как Илья Муромец). Эта традиция, формально христианская, но языческая по сути, породила тип развернутого заговора, где в центре мироздания может находиться Алатырь-камень (название, происходящее от слова «алтарь»; варианты «Латырь», «Златырь» и т. д.), а может, и церковь. Мифологичность таких заговоров, как мы увидим, крайне высока. Они относятся к области действительно профессиональной культуры, причем задействованы как минимум две сферы: во-первых, создавать такие тексты могли только подлинные художники слова, во-вторых, в этих заговорах сверхъестественные силы нередко помогали не больному преодолеть болезнь, а знахарю исцелить больного. Разумеется, каждый автор заговоров был знахарем, но не каждый знахарь мог слагать новые тексты.

А что же дуб?

Напомним, что дубы на Русском Севере не растут (нас ждет ботаническое разнообразие в таких текстах). Именно поэтому в большинстве севернорусских заговоров будет фигурировать Алатырь-камень, реальные прообразы которого – навигационные знаки северных мореходов. Точно так же и церковь «на море-окияне» – больше чем христианский храм, это лоцманский знак. По словам очевидцев, на Русском Севере до сих пор используют кресты-маяки: если держать курс на два креста так, чтобы они совпали, пойдешь фарватером, в обход мелей и подводных камней. Иными словами, образ спасительного исполинского камня, церкви или дерева в таких заговорах – это не миф, а реальность. Реальность северных кормчих.

Затем эти тексты распространились южнее – в Центральную Россию, Белоруссию, на Украину. Там мотив огромного камня, защищающего от всякого лиха, уже не актуален, а священные деревья и даже отчасти церкви слились в образ исполинского дуба, который растет где-то очень далеко (ведь все эти территории были лишены выхода к морю). Наконец, Пушкин написал свое «У лукоморья…», окончательно закрепив этот мотив.

Мы называем такие заговоры сюжетными, но действующее лицо в них не мифологический персонаж, а реальные люди – те, кто произносит и слышит заговор, потому что они стремительно приближаются к сакральному центру мира. Это до невозможности напоминает кинематограф и современные компьютерные игры – собственно, потому эти чудеса техники и возникли, что культура многие века творила визуализации словом.

Итак, надеваем шлем виртуальной реальности и отправляемся в путешествие. «На море на Окияне, на быстрым Буяне стоит липовый куст; под тем кустом лежит бел камень, на белом камне черно руно, на черном руне змея-шкурлупея, сестра Пелагея, тетушка Евфимья. А ты, змея-шкурлупея, сестра Пелагея, тетушка Евфимья, смиряй своих змей, а то буду просить Михайла-архангела – он тебя громом забьет, молниею спалит. Унимай своих змей шипучих, летучих, ползучих, земляных, водяных, навозных». Этот заговор записан в Белоруссии, но, как видим, он сохранил северный колорит первоисточника: во-первых, в нем нет дуба, во-вторых, упоминаются летучие змеи, явно пришедшие из былин. Текст сохранился не