Палестина 1936: «Великое восстание» и корни ближневосточного конфликта - Орен Кесслер

лет палестинский чиновник, свободно говоривший по-арабски и работавший в основном в Газе. «И опять же подобно большинству моих соотечественников, я симпатизировал арабам и сочувствовал им, но в целом восхищался ими меньше»1.

Дневники, мемуары и переписка британских работников в Палестине свидетельствуют о поразительном единодушии: симпатии к арабам и их делу и сдержанном восхищении сионистами.

Один младший офицер армии видел в обычном арабе «низшую форму человека, с которым можно приятельствовать и, вероятно, немного посмеяться… но при этом не обращать на него особого внимания». Евреи, по его воспоминаниям, казались загадочными и отстраненными. Они нечасто контактировали с британцами (разве только когда им что-то требовалось), и дружеские отношения завязывались редко. Однако, как он отмечал, солдаты «инстинктивно понимали, что перед ними представители цивилизованного народа, у которого, вероятно, мозгов гораздо больше, чем у нас»2.

Некоторые офицеры признавали наличие антиеврейской предвзятости: «умеренная повсеместная антипатия к евреям, с которой мы все выросли… хотя и несправедливая… к "ростовщику", олицетворяемому Шейлоком»3.

Многие упоминали манеры. Один сержант полиции одобрительно заметил, что хорошие манеры — «почти фетиш у арабов. По сравнению с ними евреи — грубый и недружелюбный народ». Многолетний губернатор Иерусалима хотел бы, чтобы евреи «развили в себе добродетели терпимости и смирения и меньше кричали, толкались и захватывали, а также меньше смотрели на все, что завоевали, как на должное»4.

Почти так же часто встречается слово «обаяние».

«Араб — чрезвычайно обаятельный человек, — писала Дороти Кан. — Еврей обычно напрочь лишен обаяния». Она предположила, что еврей испытывает недоумение и даже подозрительность из-за обаяния араба. Араб чувствует себя оскорбленным из-за отсутствия обаяния у еврея.

«Я не знаю синонима для этого качества, которое обычно сопутствует самому простому арабу, словно аура… Оно присуще дочери уборщицы в нашем здании. Ей пять лет, и она живет в жестяной хибарке за конторой. У нее манеры маленькой принцессы и обаяние, достаточное для того, чтобы усмирить тигра, желающего поужинать».

Напротив, объясняла она, еврею приходилось бороться и убегать. У него не было особых причин доверять своим ближним. В Европе еврей не знал простора полей и неба, его запирали в темных местах. И в Земле обетованной он был слишком занят, чтобы культивировать такую с виду ненужную вещь, как обаяние: добывал средства к существованию в городе или умасливал неподатливую землю, а в первую очередь — строил родину5.

«Причина, по которой сражались арабы, представлялась нам понятной и справедливой, — вспоминал вышеупомянутый чиновник из Газы. — Использованные ими методы и средства, особенно против безоружных и невинных евреев, а нередко и против собственного народа, зачастую были варварскими и непростительными; но, как правило, когда восхищение и симпатия вступают в противоречие, верх берет последняя»6.

Таким образом, жалобы евреев на инстинктивную склонность администрации Палестины поддерживать арабов имели определенное основание. Однако за два десятилетия после появления британцев в стране евреям не раз везло, когда ключевой пост занимал какой-нибудь сочувствующий администратор — например, Уокоп или убитый Льюис Эндрюс. В начале 1938 г. таким человек стал сэр Чарльз Тегарт7.

Он родился в Северной Ирландии в семье англиканского священника, в двадцать лет поступил на службу в калькуттскую полицию и за десять лет поднялся до должности комиссара. Этот весьма замкнутый человек редко позволял себя фотографировать и никогда не общался с прессой, однако его изобретательность и твердость в подавлении мятежей (он был специалистом по ирландским и бенгальским боевикам), несмотря на многочисленные покушения, принесли ему репутацию героя и рыцарское звание в придачу.

Тегарт любил путешествовать по Европе на автомобиле вместе с женой Кэтлин (теперь она носила титул леди Тегарт). Когда в 1935 г. они посетили какой-то курортный городок в немецком Шварцвальде, их встретили плакаты, запрещающие въезд неарийцам, и нацистский салют в исполнении детей. Тегарт обеспокоился, в нем усилилось сочувствие к затравленным евреям Европы.

В конце 1937 г., когда Палестина переживала вторую волну восстания, министерство колоний предложило Тегарту руководство полицией. Он отказался, сославшись на незнание страны и ее враждующих племен. Лондон посулил ему щедрое жалованье, добавив, что леди Тегарт будет получать две трети его индийской пенсии, если эта должность окажется для него последней (разведка сообщала, что он станет мишенью сразу же после прибытия)8. Тегарт согласился занять место советника. В Калькутте он сел на корабль, направлявшийся в Египет, а затем поездом добрался до Лидды.

В начале 1938 г. состоялось торжественное открытие Палестинского археологического музея — чуда из белого известняка, спроектированного выдающимися британскими архитекторами; строительство финансировал филантроп Джон Рокфеллер — младший. В числе прочих на открытии должен был выступать Джеймс Лесли Старки, руководитель раскопок в Лахише.

В VII в. до н.э. ассирийцы разграбили этот город, расположенный к юго-западу от Иерусалима, увековечив завоевание в знаменитых Лахишских рельефах, хранящихся в Британском музее. Копатели группы Старки обнаружили бесценные письма на древнееврейском, которыми обменивались осажденные. В основном у археолога работали арабы, и он прекрасно говорил на их языке.

Недалеко от Хеврона, на дороге в Иерусалим такси Старки остановили вооруженные люди. Они приказали ему выйти, велели водителю-арабу ехать дальше и всадили англичанину несколько пуль в спину. Некоторые, знакомые с археологом, решили, что его приняли за еврея из-за окладистой бороды.

Тегарт отправился в путь вместе с губернатором Иерусалима. Прихватив собак-ищеек, они проехали несколько километров, но не нашли ничего, кроме тела с расколотым черепом. Видный иерусалимский египтолог Флиндерс Питри, обучавший Старки, сокрушался из-за «жестокой глупости стрелков, уничтожающих друзей своей страны». Даже ежедневная газета «Аль-Дифа» — рупор муфтия — назвала погибшего добрым «джентльменом» (использовав английское слово), «дорогим копателем», встретившим «трагический» конец9.

Вскоре после этого Тегарт разработал план по восстановлению мира в Палестине, состоявший из 28 пунктов. Ему требовалось больше транспорта и больше собак. Он хотел преобразовать полицию в военизированную структуру, способную бороться с мятежниками, расширить и улучшить ее детективный отдел и создать комнаты для допросов, которые он эвфемистично назвал центрами расследования арабских дел. Кроме того, он хотел построить десятки постоянных железобетонных полицейских фортов в ключевых точках страны и забор вдоль северной границы10.

Наибольшее сопротивление встретил план строительства забора: палестинские чиновники, ответственные за бюджет, сомневались в эффективности дорогостоящей конструкции. Тегарт не отступил, он обратился к полугосударственному агентству, которое, как он знал, не станет так колебаться. Он встретился с Давидом Ха-Коэном, бывшим офицером османской армии и главой строительного подразделения Гистадрута.

Тегарт без предисловий изложил ситуацию: нужно возвести заградительный барьер и это должны сделать евреи.

Времени даром не теряли. Сионистские лидеры набрали для строительства 1000 человек; «Хагана», чтобы обеспечить им безопасность,