Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

«Русский балет» вернулся в тихую гавань — в Испанию, где он очень полюбился публике. В Мадриде к труппе присоединился Нижинский. Он кипел мыслью открыть танцевальные классы и хореографическую лабораторию. «Встретился он с Дягилевым приветливо и, видимо, искренне хотел, чтобы их отношения стали дружескими», — вспоминал Сергей Григорьев[195]. Но после Sturm und Drang{46} последних лет Дягилев утратил к нему интерес и оставил все в прошлом — сработал инстинкт самосохранения. Несмотря на то что Нижинский оставался одной из главных звезд «Русского балета», он больше не играл важной роли в будущем труппы и не считался хореографом, который ведет балет вперед. Теперь творческое господство в труппе принадлежало Леониду Мясину: он водил тесную дружбу с Пикассо и вынашивал идею балета в отчетливо испанском стиле, вдохновленную виртуозным танцовщиком фламенко Феликсом Фернандесом Гарсией.

Это одна из самых печальных историй в нашей хронике[196]. Дягилев с Мясиным встретили в одном из кабаре Севильи Феликса — невысокого, сухопарого и смуглолицего парнишку, получившего от кого-то из приятелей зловещее прозвище El loco, сумасшедший, — и близко с ним сдружились. Он отличался абсолютной физической раскрепощенностью: Лидия Соколова вспоминала, как «он танцевал на коленях, припадал на одно бедро, переворачивался и вскакивал с небывалой скоростью — казалось, тело просто не может выдержать такую нагрузку без травм»[197]. Чувствуя звездный потенциал артиста, Дягилев немедленно заключил с ним контракт. Из-за языкового барьера и неоправданных ожиданий Феликса по поводу гонораров и мировой славы между ними с самого начала возникла напряженность, но нескончаемый энтузиазм и зажигательные танцы (и пение) испанца приводили Мясина в безудержный восторг. Феликс научил его величавой осанке, горделивой манере и дробному топоту, которые составляли дух испанского танца, а названия самих танцев — jota, fandango, farruca, cachucha, bolero{47} — служили Мясину вдохновением наравне с черными брюками традиционного костюма, позволявшими скрыть кривизну ног. Вместе с Дягилевым и композитором Мануэлем де Фальей они отправились в захватывающую исследовательскую поездку по испанским провинциям и деревням: Феликс знал не только всех лучших танцоров, но и все лучшие погреба и таверны, где они могли дать себе волю. В Севилье Мясин снимал на купленную им в Италии 16-миллиметровую камеру звезд фламенко Антонио Лопеса Рамиреса и Хуану ла Макаррона; в Кордове они стали свидетелями веселых танцевальных баталий «башмачников, цирюльников и пекарей», разогретых хамоном и хересом. Это был источник свежей энергии, нечто сырое, настоящее[198].

Нижинский по-прежнему танцевал старый фокинский репертуар. Когда он увидел работы Мясина, то выразил щедрое восхищение ими, но, осознав, насколько сильно его потеснили, пришел в замешательство. Подстрекаемый женой Ромолой, фанатично оберегавшей его статус и готовой заподозрить заговор против него в каждом шепотке, он позволил вполне обоснованной обиде перерасти в жестокую хандру, которая затем обернулась серьезным психическим расстройством. Дальнейшие проповеди адептов толстовства Костровского и Зверева ничуть его не укротили. После того как пришлось вызвать полицию, чтобы обуздать его при попытке без уважительной причины сбежать с уже объявленного спектакля, отношения с Дягилевым окончательно разладились. Правда, на какое-то время о конфликте можно было забыть, поскольку труппа подписала новый контракт о гастролях по Южной Америке, гвоздем которых предстояло стать Нижинскому: он согласился ехать при выдвинутом Ромолой условии, что ему будут платить золотом перед каждым выступлением. Дягилев снова остался в Европе: он так боялся плыть через Атлантику, что отправил вместо себя плечистого Григорьева и предоставил ему иметь дело с беспокойным и проблемным гением.

Турне проходило неудачно. Корабль с артистами причалил в Монтевидео, а не в Рио, как планировалось, что привело к переносам спектаклей и трениям. В Сан-Паулу у Лидии Соколовой случились преждевременные роды, и врачи сказали балерине, что девочка, скорее всего, не выживет. Отцом ребенка был артист труппы, грубиян и выпивоха Николай Кремнёв, при этом законность их брака вызывала сомнения. Пожар в поезде полностью уничтожил декорации к двум балетам, а аргентинский импресарио оказался мошенником.

Что еще хуже, в Буэнос-Айресе Нижинский начал неуклонно скатываться в параноидальный психоз. С подачи жены, которая без устали подливала масла в огонь, он нанял телохранителя и воспринимал все подряд как личное оскорбление или физическую угрозу. Больше нельзя было полагаться на его выступления. Одержимый ужасами войны, он часами с маниакальным усердием оттачивал в репетиционной одни и те же упражнения и понапрасну выкрикивал непристойности в адрес своих ни в чем не повинных коллег. 26 сентября 1917 года Вацлав Нижинский исполнил главные роли в «Петрушке» и «Видении розы» — это стало последним его появлением на сцене в составе «Русского балета».

Последующие месяцы стали самыми унылыми и вместе с тем самыми неплодотворными за всю двадцатилетнюю историю труппы. Дезинтеграция Европы в последней изнурительной фазе войны охватила все кругом и пресекла любые перспективы. Приход большевиков к власти в ходе Октябрьской революции и Брест-Литовский мирный договор, который Ленин так бесчестно подписал с Германской империей, еще дальше отдалили от Дягилева надежду вернуться на родину, где его друзей сместили с их ненадежных высокопоставленных должностей. В дальнейшем это принесло «Русскому балету» немало пользы, поскольку в следующем десятилетии новая волна эмиграции подпитала творческий потенциал труппы. Но в 1917 году ситуация выглядела непоправимой.

Вернувшись в Европу изнуренными и потрепанными после южноамериканских гастролей, «Русский балет» давал сезоны в Лиссабоне, Барселоне и Мадриде, и пусть это не принесло большого дохода, зато помогло пережить зиму. Но что дальше? «Я в растерянности, — жаловался Дягилев Мануэлю де Фалье. — Что будет со мною дальше? Единственное, что приходит мне в голову, — это уйти в монастырь». «Брось все», — резко посоветовала ему Мисия Серт[199]. Весной начались отчаянные гастроли по испанской провинции: за два месяца труппа преодолела более 3000 километров. Передвигаясь на тряских конных обозах, выступая на примитивно оборудованных сценах в торопливо смонтированных декорациях и неполных костюмах, артисты часто недополучали денег, а иногда голодали и ходили в обносках. Свою лепту внесла и первая волна испанского гриппа. Но, будучи артистами — а представители этой профессии склонны со стойкостью переносить все невзгоды и готовы относиться ко всему с оптимизмом, — они, по воспоминаниям Григорьева, «жили полной впечатлений жизнью… Это исключительное турне оставило по себе прекрасную память»[200].

В довершение ко всему ослабленная дочь Лидии Соколовой серьезно заболела. Когда она пришла к Дягилеву, чтобы попросить денег на лекарства,

он повел [меня] в спальню, открыл дорожный кофр и достал оттуда маленький кожаный мешочек. Развязав его, он высыпал на кровать горстку медных и серебряных монет