Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

из разных стран. Насколько [я поняла], у него ничего больше не было. <…> Я рада, что мне довелось увидеть проявление такой чуткости со стороны Дягилева и узнать, как добр он бывает в дни глубочайшего отчаяния[201].

Ребенок поправился, а импресарио Освальд Столл бросил труппе спасательный круг в виде контракта на выступления в зажигательной программе лондонского варьете «Колизей». Столл был преданным поклонником балета и до войны приглашал выступать у себя таких звезд, как Тамара Карсавина и Ида Рубинштейн. Правда, они появлялись на сцене с короткими номерами без сложных декораций и искусного освещения. Прежде «Русский балет» давал представления в более престижных театрах, занимая их на весь вечер и не конкурируя при этом ни с акробатами, ни с эквилибристами, ни с юными дарованиями, поэтому такое предложение было несколько унизительно, да и опыт Нижинского с театром «Палас», где ему отводилось пятьдесят минут на выступление, не мог считаться хорошим предзнаменованием, но других вариантов сохранить труппу не предвиделось. Еще одна трудность состояла в том, как перевезти костюмы и декорации из Испании в Англию: в свете подписания русскими мирного договора с Германией никто из союзников не горел желанием протягивать им руку помощи, а из-за немецких подводных лодок путешествовать морем было опасно. Только когда король Альфонсо вмешался в ситуацию на высшем дипломатическом уровне, антрепризе выдали разрешение на проезд по территории Франции. Когда из Лондона пришла зашифрованная ночная телеграмма с судьбоносным разрешением, Дягилев разбудил Соколову: ему нужно было во что бы то ни стало убедиться, что он верно понял смысл английского текста. Да, все правильно — и они оба от облегчения разрыдались[202].

Однако напряжение предшествующих месяцев наложило отпечаток на отношения Дягилева с Мясиным. Мясин с его абсолютно гетеросексуальной ориентацией был интеллектуалом, беззастенчиво преданным себе и полностью погруженным в работу: —-- — —--.{48} Правда, эти мольбы так и не достигли цели: у Мясина были свои взгляды на жизнь и твердое сердце.

Проезжая через Париж под огнем «Толстушек Берт» — немецких гаубиц, усиленно обстреливавших город, — Дягилев и его труппа впервые увидели воронки от бомб, раненых солдат, талоны на продукты и заколоченные магазины. В Лондоне с его затемнением и толпами военных было ничуть не лучше, и «Колизей» смотрелся непривлекательно. Подписав контракт, Дягилев вернулся в строй, и ему больше не нужно было ходить с протянутой рукой. Теперь он снова вел себя с апломбом, полагая, что оказывает пролетарскому варьете большую услугу. Он потребовал снять вульгарный театральный занавес, расшитый блестками и стеклярусом, и усовершенствовать осветительную установку для того, чтобы создать необходимую поэтическую атмосферу. И поскольку он в совершенстве владел даром убеждения, то смог добиться этого, а вот со смертоубийственной сценой, по рассказам Лидии Соколовой, ничего нельзя было поделать:

Она под легким уклоном скатывалась к середине, а авансцена скатывалась к оркестровой яме. Повсюду торчали латунные заклепки размером с блюдце, что тоже было довольно опасно. Между стационарной частью и поворотным кругом зияла щель в полтора дюйма шириной. Вся машинерия располагалась внизу, под сценой, и танцевать на ней было очень тяжело, все время ощущалась какая-то скованность[203].

Переговоры по поводу этого минного поля были отнюдь не единственным поводом для беспокойства, и кое-кто из скептиков, пожалуй, думал, что обстоятельства складываются отнюдь не в их пользу. Прошло четыре года с тех пор, как «Русский балет» впервые приехал в Лондон, и теперь в мире царили совсем иные вкусы и предпочтения. Близкая приятельница и покровительница Дягилева аристократка леди Рипон, помогавшая ему обзаводиться связями и добывать деньги, умерла. Осталась ли еще та социальная элита, что преклонялась перед его артистами в фешенебельных «Ковент-Гардене» и «Друри-Лейне», и готова ли она переместиться в варьете Вест-Энда, где публику вряд ли назовешь элегантной, только для того чтобы посмотреть одноактный балет, исполняемый дважды в день — утром и вечером? На афишах теперь не значилось таких громких имен, как Нижинский или Карсавина. Труппа в короткие сроки нашла новых исполнителей на место тех, кто отсеялся за месяцы нищенства в Испании. Могли ли эти артисты, на скорую руку отобранные в грубом подобии репетиционного зала, организованного на Шафтсбери-авеню, стать равноценной заменой ушедшим? Публика не имела ни малейшего представления о хореографии Мясина, а его появление на сцене в образе полуголого Иосифа уже успели забыть. Почти все декорации пришлось переписывать заново, а некоторые из них даже переделывать. Между тем «испанка» пустилась в свой опустошающий поход.

Им повезло в одном: в войне начался решительный поворот в пользу сил альянса, и с фронта каждый день просачивались обнадеживающие вести. «Русскому балету» удалось поймать эту нарастающую волну, а лишенная предрассудков публика «Колизея» прониклась комедийной свежестью мясинских остроумных и задорных «Женщин в хорошем настроении» и его фантастическими «Русскими сказками». «Это не только великолепное произведение искусства, но еще и превосходнейшее развлечение», — рукоплескали в The Observer [204].

Лидия Лопухова, 1917 год

Озорной характер и живая манера исполнения двух польских танцовщиков, Леона Вуйциковского и Станислава Идзиковского, снискали восхищение, а некоторые партии Нижинского в интерпретации Мясина отличались силой и самобытностью, чем заслужили лестные сравнения. Но главной сенсацией стала Лидия Лопухова. Она не обладала ни царственной грацией, ни лиризмом Карсавиной, что было свойственно разрушенной большевиками ауре царского Петербурга, зато она искрилась энергией. Эта пухленькая, капризная и веселая, лишенная самомнения или сдержанности балерина могла считаться предвестником послевоенного раскрепощения женщин и поколения золотой молодежи 1920-х годов — сама непринужденность, она грациозно отбросила за кулисы трусики, когда те сползли с нее во время исполнения «Шопенианы» и, ничуть не смутившись, продолжила танцевать. Такая танцовщица с легкостью могла запасть в душу молодым людям с галерки и их подружкам; они окрестили ее Лоппи и толпой поджидали ее у служебного выхода. Поклонники ничего о ней толком не знали: отличаясь непостоянством и будучи в тот момент замужем за обходительным администратором дягилевской труппы Рандольфо Бароччи (слывшим двоеженцем, а по некоторым слухам, даже пятиженцем[205]), она не сходила со страниц светской хроники и сделалась завсегдатаем лондонских гостиных, где развлекала посетителей своеобразным, но беглым английским. Не склонная к конформизму, она преподносила немало сюрпризов.

Выступая целых полгода по два раза в день шесть дней в неделю, «Русский балет» обрел стабильность, которая была ему так необходима после четырех лет постоянных скитаний. Положительный эффект переезда в «Колизей» заключался и в том, что балет наконец-то занял