Хорошая? Плохая? Живая! Мама - Лара И. Покровская

Всё, что было человеческого в то время у нас, – это звёздное небо над головой. Возможно, это и спасало как-то меня от окончательного превращения в монстромать.

Когда Егору было лет пять, мы купили светящиеся звёзды, много звёзд. И наклеили на потолок в детской. По вечерам я лежала с ним перед сном, и мы смотрели на это звёздное небо. И немножко даже разговаривали про звёзды. Про созвездия. Про планеты. Про кометы.

Надолго меня не хватало. Как можно упустить такой момент, ведь он отлично подходит для воспитательных целей! Поэтому после нескольких минут жизни начиналось «воспитание» ребёнка. Поводов было много, ведь прошел целый день, за который Егор столько раз вёл себя неправильно и не оправдывал наших с мужем ожиданий!

Чтобы выжить, Егор научился защищаться вытеснением. Это такая защита, при которой человек (подсознательно) вытесняет из сознания тяжёлые для него переживания, события, будто и не было ничего.

Егор не помнит своего детства. Вот все эти ужасы, которые помню я и за которые несу ответственность, – он их не помнит. Но он помнит что-то хорошее. В том числе звёздное небо. Это наше с ним общее хорошее воспоминание. Правда, для меня от него всё равно веет грустью.

Когда мой сын был средненьким (здесь я имею в виду возраст от десяти до тринадцати лет), звёздное небо всё ещё было с нами. Плюс к нему добавились и другие приятные моменты, ведь я работала с психологом, ходила на родительские тренинги, училась жить с ребёнком и видеть в нём прежде всего человека, а не функцию.

Тогда я решила, что звёздное небо слишком ценно для нас, чтобы под ним кого-то воспитывать. Поэтому мы просто под ним лежали, иногда говорили о чём-то важном. Чувства не проговаривались почти никогда, потому что у Егора не было доступа к ним. Я была «слишком хорошей яжематерью» – напрочь отучила ребёнка осознавать, что с ним происходит, обращать внимание на эмоции, чувствовать чувства, и уж тем более – доверять их мне.

Но постепенно (очень медленно, но всё же) наши отношения становились лучше. Я много работала (и сейчас работаю) над этим. Эта работа, мой фокус на отношениях с Егором, – и есть та самая моя ответственность, которую я несу за то, как растила его раньше.

Когда мой сын был уже не маленький и даже не средненький, а вполне себе почтивосемнадцатилетний парень, звёздное небо перешло по наследству Саше. И наши с ней «по пять» и всякие задушевные разговоры происходили под теми же звёздами.

С тринадцати лет наши с Егором отношения можно считать вполне себе отношениями. Конечно, подростковый возраст с его гормональными расколбасами сделал период с тринадцати до шестнадцати лет очень непростым для всей семьи. Но прошли мы его именно благодаря тому, что удалось подправить в наших отношениях до начала подростковости.

А Егор, как внезапно оказалось, был рад расставанию со звёздами. Потому что, оказывается, они всегда мешали ему уснуть своим светом.

Высокочувствительным/нейроотличным детям (и взрослым) часто сложно уснуть, нужна полная тишина и темнота (а иногда – «белый шум»). Если бы не важность этих звёзд для меня, я могла бы заметить, что они мешают Егору спать. Но я не замечала. А на моё «Почему же ты не сказал? Я бы давно придумала, как их убрать!» Егор ответил: «Да ла-а-адно… Помнишь, как мы с тобой перед сном лежали под звёздами?»

Сейчас я не считаю тяжким трудом своё материнство. Да, порой бывает непросто. Как и в любых других сферах жизни. Но это «непросто» для меня уравновешивается огромной благодарностью за то, что у меня такие дети, именно эти дети, именно вот такие. И – умилением, как бы по-дурацки, возможно, это ни звучало. Вот это умиление, которое испытываешь, когда твой ребёнок спит, мирно посапывая, – я чувствую его не только когда они спят. И это для меня показатель такой, маркер, что моё материнство – оно всё же больше про удовольствие и удовлетворение, а не про тяжкий труд и #яжемать (хотя и это бывает).

* * *

– Мам, знаешь, мне некоторые вещи в себе так не нравятся…

– Да? Какие, например?

– Ну вот то, что я так сильно волнуюсь, когда иду в новое место или к новым людям, что аж плохо мне… Вот как сейчас…

Разговор состоялся в Сашин первый день в семейном классе. В новом для неё месте, с новыми детьми. Мы как раз ехали туда, и Саша, как обычно в таких случаях, переживала.

– Тебе сейчас плохо? В чём это выражается сейчас?

– Ох… У меня побаливает живот, подташнивает. И мне страшно: а вдруг меня вырвет… Я почти уверена, что нет (потому что я знаю, что обычно так себя чувствую, когда волнуюсь, но меня при этом не рвёт), но всё равно страшно. И у меня сейчас трясутся колени.

– Бедный мой заяц… – На ходу прижимаю Сашу к себе. Замечаю, что пальцы рук у неё холодные (при этом на улице тепло). – Смотри-ка, у тебя ещё и руки холодные. Ты заметила?

– Да. А это тоже из-за волнения?

– Ну, похоже, что да. Давай-ка мы их разотрём.

– А бывает, что из-за волнения руки становятся холодными?

Саше важно получить подтверждение, что такое бывает не только с ней.

– Да, бывает. Вообще много проявлений может быть. Холодные конечности (руки, ноги, голова), тряска (в любой части тела, а то и всего тела), расфокусировка зрения, невозможность сосредоточиться, вроде слышишь, что тебе говорят, но не понимаешь толком… Бывает тошнота, боль в желудке или где угодно ещё… Да много всего бывает.

– Но ведь не у всех! Почему именно у меня?

– Ну, каждый переживает по-своему. Ситуация «в новое место к новым людям» волнительна для всех. Кто-то сильно тревожится, кто-то поменьше. Кто-то волнуется, но как будто не чувствует этого. Как будто это происходит не с ним. А зато, например, уснуть не может накануне или потом. Или наоборот – сваливается и спит беспробудным сном. Организм вот так перерабатывает стресс… Или тело выдаёт какие-то симптомы, а человек говорит, что волнения не чувствует.

– Но я же чувствую! Почему же ещё и подташнивает, и руки холодные, и колени трясутся?

– Ты чувствуешь. Но, возможно, частично. А часть отрабатывает тело. Вот давай лучше поговорим с тобой про твою тревогу. О чём именно ты тревожишься? Чего опасаешься?

– Ну, честно говоря, больше всего мне не