Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

того, как взрослел и развивал в себе сознание ученого, пришел к выводу, что этот взгляд на загробную жизнь не подкреплен никакими доказательствами. Давным‐давно, когда мне было чуть за двадцать, я навсегда покинул церковь и никогда не делал попыток вернуться».

Он сделал паузу, произнес еще несколько слов и пришел к выводу, что ему больше нечего сказать. Через некоторое время стало ясно, что Альберту было очень трудно вспомнить что‐либо еще о развитии у него страха смерти. Учитывая нехватку времени, я попытался подтолкнуть его мысль: «Возможно, вам было бы полезно, если бы я рассказал о своем собственном опыте борьбы со страхом смерти».

Альберт выглядел удивленным: «Мне было бы очень интересно. Возможно, это поможет мне вспомнить».

«Как вы, наверное, знаете, почти ровно год назад умерла моя жена».

«Да, я прочитал о вашей потере. Простите, что не выразил своих соболезнований. Я не знал, что сказать. На самом деле, позвольте мне быть честным. Я испытываю некоторые трудности, общаясь с вами сегодня. Боюсь, что, сказав что‐нибудь не то о смерти или моем страхе перед ней, я могу причинить вам боль».

«Напротив, я бы предпочел, чтобы вы были прямолинейны, Альберт. Я нахожу, что открытый взгляд на свою смертность и открытое обсуждение этого с другими людьми, кажется, помогают мне. Я много размышлял о собственном страхе смерти, и приятно иметь возможность поделиться тем, что мне открылось».

«Что же вам открылось? Мне не терпится узнать».

Итак, чему я научился? С тех пор, как у Мэрилин обнаружили множественную миелому, я постоянно думал о смерти. В течение последних нескольких недель ее жизни мы с ней вели бесконечные разговоры о смерти. Я даже перечитал многое из того, что написал в прошлом о смерти и нашем страхе умереть. Что же помогло?

«Ну, во‐первых, теперь я начинаю понимать, что писать о смерти и умирании – совсем не то же самое, что переживать это на самом деле, – начал я. – Честно говоря, некоторые вещи, которые я когда‐то давно считал полезными средствами защиты от страха смерти, мне не очень помогли. Но другие оказались действенными. Самое важное заключается в следующем: по мере того как болезнь Мэрилин прогрессировала, мы снова и снова соглашались с тем, что у нас было мало сожалений о том, как мы прожили свою жизнь. На самом деле, даже сейчас я почти слышу, как она говорит: „Смерть восьмидесятисемилетней женщины, которая прожила полноценную жизнь, у которой было четверо замечательных детей и любящий муж, всегда находившийся рядом, – не трагедия“.

Это еще раз подтвердило формулу взаимосвязи между тем, как человек живет, и тем, как он относится к смерти. Она звучит так: чем меньше у человека сожалений относительно того, как он жил, тем меньше страха смерти он испытывает. Это не новая мысль, на самом деле, я часто озвучивал ее пациентам. Но для меня она, безусловно, приобрела новую актуальность, поскольку мои отношения со смертью стали более… интимными. Я верю, что эта формула обладает определенной силой. Интересно, находит ли она отклик у вас?»

Альберт на мгновение закрыл глаза, глубоко сосредоточился, затем покачал головой: «Я не уверен, что эта формула мне подходит, Ирв. У меня была хорошая жизнь, и я мало о чем жалею. Мне нравилась моя работа, я был творческим человеком, воспитал много хороших студентов, был влюблен в свою жену почти пятьдесят лет, и у меня есть замечательная дочь, которая живет всего в паре километров отсюда. Тем не менее меня продолжает преследовать страх смерти, особенно в последние десять лет. Вновь и вновь я обращался за помощью к сведущим друзьям, коллегам и священникам, но все тщетно. Честно говоря, я завидую тем, кто находит утешение в своих религиозных убеждениях, но я просто не могу поверить в то, что, как я знаю, является ложью».

«Я могу разделить вашу зависть к верующим, Альберт. Позвольте мне рассказать о недавнем опыте, который я пережил. Однажды утром я проснулся, все еще помня обрывки приснившегося сна о моей жене; мне было больно от горя, я скучал по ней больше, чем когда‐либо. Затем откуда ни возьмись мне в голову пришла мысль, что, когда я умру, меня похоронят рядом с ней и таким образом я присоединюсь к Мэрилин. Конечно, для рационального, научного ума идея присоединиться к Мэрилин абсурдна. Мэрилин мертва. Ее больше не существует. И когда я умру, больше не будет и меня. Как и вы, я долгое время отвергал любые религиозные представления о загробной жизни. И все же, когда подумал о том, чтобы присоединиться к Мэрилин, тревога покинула меня, а внутрь хлынуло утешение, проникая во все уголки моего тела. Странно, не правда ли, что я могу каким‐то образом рационально осознавать одну вещь и одновременно испытывать сильную эмоциональную реакцию на противоположную идею?»

«Действительно странно», – согласился Альберт.

«Что ж, мы люди, и мы умеем удерживать в себе противоречия. В данном случае это помогло мне увидеть тот замечательный дар, который предлагает религия, – продолжил я, – а также оценить, как каждая из основных религий, так или иначе, предлагала человечеству утешение в виде продолжения существования. Как это было бы утешительно».

Альберт кивнул: «Мне почти хочется сделаться верующим».

«Почти».

«Могу я задать личный вопрос? Из ваших книг я понял, что вы атеист, но также и то, что вы выросли в традиционной еврейской семье. Как вы потеряли веру или отказались от нее?»

«Для меня это никогда не имело смысла, – сказал я. – Вы правы, мир моего детства был очень еврейским. Мои родители бежали из Старого Света в 1920‐х годах и оказались в Вашингтоне, округ Колумбия, вместе с кучкой других людей из того же местечка, пятнышка на карте бывшей Российской империи. Но многим не так повезло: братья и сестры, двоюродные сестры, друзья погибли в нацистских лагерях. Эта тень нависла над всей нашей общиной. В любом случае мои родители говорили на идише, все, что я ел, было кошерным, и я почти не знал никого, кто не был бы евреем. С культурной точки зрения это казалось нормальным. Но я не мог понять эту религию. Действительно ли то, что я съел чизбургер, могло оскорбить Бога, который заботился обо всей Вселенной? Как и вы, я хорошо помню один важный разговор с моим отцом. Однажды мы вместе обедали, и я спросил его, верит ли он в Бога. „Как можно верить в Бога после холокоста?“ – ответил он. Это стало для меня решающим».

Была ли вся эта информация полезной для Альберта? Я не знал, а разговоры о холокосте, безусловно, вряд ли могли способствовать облегчению