Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

не посетил ее могилу. Всякий раз, когда я думаю о ней или вижу ее фотографию, я чувствую укол в сердце. Потому ли отказался? Или потому, что не хотел видеть пустующий участок рядом с ней, участок, где меня скоро похоронят? Я действительно не знаю.

В последнее время я действительно часто думаю о смерти, но меня редко охватывают страх или тревога. Это ощущается, скорее, как присутствие некой данности, которая появляется, настаивает на том, чтобы остаться рядом и поговорить, а затем исчезает. Я уверен, что моя готовность, несмотря на дискомфорт, смириться с этой данностью, принять неизбежность смерти и смотреть на нее трезво является важной причиной того, что я больше не испытываю перед ней страха.

Глава 13

Спарринг с безмятежностью, дуэль с травмой

Вскоре после Альберта ко мне обратился другой пациент, мучащийся мыслями о смерти. На моем экране появилось спокойное лицо Анны. Казалось, она находилась всего в нескольких десятках сантиметров от меня, хотя я был в Калифорнии, а Анна – в своей берлинской квартире на расстоянии почти десять тысяч километров. Связь была превосходной. Никаких проблем с плохим звуком, зависающим видео или неисправными слуховыми аппаратами. С наступлением ноября в воздухе повеяло прохладой. Я подозреваю, что в Германии было уже довольно холодно, но комната Анны, казалось, была залита теплым золотистым светом.

«Рада вас видеть, доктор Ялом, – начала она. – Мне хорошо знакомо ваше лицо по фотографиям на обложках книг». Она направила компьютер на книжный шкаф, чтобы я мог увидеть несколько своих изданий в немецком переводе.

«Мне нравится ваш литературный вкус, Анна. Скажите, было ли в моих работах что‐то особенное, что побудило вас связаться со мной сейчас?»

«Я подозреваю, что это ваш экзистенциальный подход. В последнее время меня мучают неотвязные мысли о смерти», – ответила она, откидываясь на спинку стула.

Как упоминал ранее, я десятилетиями работал со многими пациентами, страдающими экзистенциальными тревогами. Признаюсь, что даже виноват в том, что в экзистенциальном ключе помогал некоторым пациентам, обратившимся ко мне с проблемами, казалось бы, не связанными с данной сферой. В свете кончины Мэрилин и моей собственной надвигающейся смерти проблемы этих пациентов показались мне более глубокими и насущными. Я чувствовал, что у меня появилось новое восприятие и другое понимание, которые могли бы оказаться полезными, и в то же время я был осторожен, удерживая себя от чрезмерно пристального вглядывания, что было мне свойственно, когда я был моложе и энергичнее.

«Для вас это что‐то новое, – спросил я Анну, – эти мысли о смерти?»

«Хм‐м‐м… да. Я полагаю, что всему виной ковид. Этот карантин просто вынуждает вас думать о собственной смертности, не так ли?»

«Очень точно подмечено, – сказал я. – Значит, эти навязчивые мысли появились во время карантина?»

«Ну… теперь, когда вы направили на это внимание, такие мысли иногда возникают с тех пор, как моя мать покончила с собой семь лет назад. Но в последнее время они стали намного сильнее».

«Не могли бы вы описать их мне?»

«Вот пример. У меня есть парень, Клаус. Большую часть вечеров мы проводим вместе, и он мне очень нравится. Клаус моего возраста, ему тридцать один, и мы хорошо проводим время: скажем, выпиваем, иногда смотрим фильмы. И тут какой‐то голос, исходящий из темной части меня, мягко, но твердо напоминает, что мы все умрем. Я умру, и Клаус умрет, и все, кого мы знаем, и в жизни вообще нет смысла».

Она сделала мягкий жест рукой, раскрывая пальцы, как будто отпускала пушинки одуванчика, сдуваемые ветром, – пуф… Затем поднесла к губам высокий стакан с соком или, возможно, чаем со льдом и сделала медленный глоток.

«Я стараюсь не говорить с ним об этом. Если такие мысли и отравляют наше время, то, по крайней мере, пусть только для меня. Но мрачные слова в голове звучат все громче и громче».

Слушая Анну, я был поражен контрастом между ее словами и тоном, каким она их произносила. Ее слова были мрачными, безрадостными, и при этом все остальное в ней – поза, выражение лица – было томным и умиротворенным. Я чувствовал себя незваным гостем, бесцеремонно плещущимся в бассейне безмятежности.

«И когда вы слышите этот голос – тот, мрачный, который вы не можете заглушить, – как вы с этим справляетесь?»

«Иногда я все‐таки рассказываю Клаусу. Его это не беспокоит. Он очень классный. В основном я просто стараюсь не обращать на это внимания. Думать о других вещах. Но, как бы я ни старалась, не могу полностью избавиться от этих мыслей. Я не хочу, чтобы это было в моей голове. Вы можете мне с этим помочь?»

«Ну что ж, давайте работать. Как это влияет на ваши отношения с Клаусом?»

«Как я уже сказала, Клаус это просто принимает. Он очень спокойно ко всему относится».

Я ждал продолжения, но она, казалось, была удовлетворена своим ответом, на ее губах играла спокойная улыбка.

«Расскажите мне подробнее о ваших с ним отношениях. Как долго вы вместе?»

«Уже шесть лет».

«Что вы думаете о вашем будущем?»

«Зачем говорить о будущем? Мы слишком молоды, слишком заняты наслаждением жизнью. Мы живем здесь и сейчас, как вы часто выражаетесь в своих работах».

«Наслаждаться жизнью. Это прекрасное состояние, Анна».

Я был озадачен. Она давала мне понять, что нуждается в помощи, но при этом излучала такое необыкновенное спокойствие. Этот резкий контраст между словами и поведением обычно указывает на то, что что‐то не так, что проблема, которую объявил пациент, не раскрывает всего. Моей задачей было исследовать ее дискомфорт и посмотреть, не прячется ли там что‐то еще. И я продолжил:

«Но тем не менее вы здесь, вы написали мне. Почему?»

«Эти проклятые мысли о смерти становятся все хуже. Я прошла три двенадцатинедельных курса когнитивно‐поведенческой терапии, но это не помогло. Ничего не изменилось. У меня есть несколько друзей‐психотерапевтов, и они посоветовали мне обратиться к вам. И вот я здесь. Можете ли вы мне помочь избавиться от этих мыслей?»

Она произнесла это так буднично, словно это была в высшей степени простая просьба вроде удаления больного зуба. Затем Анна сделала еще один медленный глоток из своего стакана. Ее снедало глубокое беспокойство, которым, возможно, ей было немного страшно делиться со мной, доктором «Крайнее средство». И все же я не мог отделаться от ощущения, что она расслабляется в баре на берегу моря. Я попробовал углубиться еще.

«Анна, давайте вернемся к самому началу этих навязчивых мыслей. Расскажите мне, как и когда они начались».

«Как я уже говорила, после самоубийства моей