Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

«Расскажите мне побольше о своих родителях».

«Они развелись, когда я была ребенком. Я не помню, чтобы мы жили втроем. Отец купил дом в двух кварталах от места, где мы с матерью жили, и раз в два дня я проводила вечер с ним. Даже сейчас каждую неделю мы проводим пару вечеров вместе. Клаус совершенно не против этого. Но вернемся к моей матери. У нее были серьезные проблемы. У нее было биполярное расстройство – иногда она любила меня, иногда была слишком подавлена, чтобы даже замечать мое присутствие. У меня пальцев на руке не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз ее госпитализировали».

«А когда она была дома, какой она была?»

«Отстраненной. Тревожной. Она была не в себе, понимаете? У меня не осталось воспоминаний о том, как мать заботилась обо мне. На самом деле она не могла даже о себе позаботиться. Вот такая правда».

Хотя ее улыбка была все такой же мягкой, я был уверен, что это деликатная тема, и старался быть вежливым: «Не могли бы вы рассказать об этом чуть подробнее? Каким образом она не могла позаботиться о себе?»

«Приготовить еду, убрать в доме, делать все самое необходимое. В квартире царил беспорядок, мне приходилось самой заботиться о себе. Кроме того, мать была клептоманкой. Неудачной, судя по всему, потому что ее постоянно арестовывали за кражи и она проводила в тюрьме недели, а то и месяцы. Еще она употребляла наркотики и продавала их. Семь лет назад мать умерла от передозировки. Был ли это несчастный случай? Мы с отцом считаем, что она совершила самоубийство, но кто знает?»

Представьте, что у вас есть мать, которая в лучшем случае отсутствовала и не могла обеспечить элементарную родительскую защиту. Это, должно быть, страшно. Я хотел собрать больше информации о ее тяжелом детстве, дать этой информации быть между нами, но знал, что здесь важно действовать осторожно. Слишком быстрое продвижение способно разбередить глубокие раны, а делать это, не имея времени на их исцеление, было бы безответственно. Я осторожно продолжил:

«Значит, в течение нескольких лет в доме были только вы двое и еще неизвестно, кто был ребенком, а кто матерью?»

«Ну, как уже упоминала, дом моего отца был всего в паре кварталов от нас и я часто оставалась у него. Предполагалось, что мы должны были видеться через день, но на самом деле я жила у отца больше пятидесяти процентов времени. Не только потому, что моя мать оказывалась в тюрьме или в больнице, но и потому, что он был замечательным папой. Я должна сказать еще кое‐что, а именно – что мои мрачные мысли о смерти касаются не только меня или Клауса. Часто они о смерти отца. Я по‐настоящему люблю его, и это меня все время беспокоит».

Я рад был услышать, что у нее крепкая связь с отцом, и у меня возникло желание позволить ей продолжить разговор о нем. Но времени не было, и я предпочел сосредоточиться на ее дискомфорте, связанном с матерью, чувствуя, что в этих сложных отношениях, вероятно, можно было больше почерпнуть.

«Анна, вы можете мне рассказать, каково это было – жить в доме матери?»

«Не знаю, насколько такое важно. Я имею в виду – это было давно, очень давно. А сейчас все намного лучше. Что мне нужно, так это ваша помощь с навязчивыми мыслями, которые мучают меня сейчас! Можете ли вы помочь с экзистенциальными проблемами? Другие психотерапевты потерпели неудачу, и теперь я обращаюсь к вам».

Вновь я слышу этот призыв: пожалуйста, исправьте меня! И при этом она не хотела говорить о будущем и не хотела углубляться в прошлое. Почему‐то все это никак не вязалось с ее прекрасными «здесь и сейчас» отношениями с Клаусом, просмотром фильмов вечерами с неспешным потягиванием напитков и даже с навязчивыми мыслями. Я подумал о ее тяжелой детской травме, и тогда фигура неизменно невозмутимого Клауса, казалось, обрела смысл. Возможно, ей нужен был кто‐то, на кого она могла положиться, но кто был бы одновременно достаточно отстраненным, чтобы ей не пришлось быть с ним слишком близкой, слишком интимной. Настоящая близость может оказаться палкой о двух концах для тех из нас, кто перенес подобную травму. Мы жаждем близости, но в то же время опасаемся ее, поскольку раньше нам причиняли боль, бросали или пренебрегали нами.

Как проникнуть за этот фасад безмятежности и наладить настоящий контакт? Я снова обратился к самораскрытию, надеясь быстро обойти некоторые из ее защит; мне было любопытно, как сработает с ней этот подход.

«Анна, позвольте мне рассказать вам историю о моей жене Мэрилин и обо мне. Природа провела с нами интересный эксперимент. Сначала может показаться, что мой пример не имеет отношения к вашей ситуации, но выслушайте меня до конца, и вы поймете, почему я вам это рассказываю. Вот краткое резюме: ее родители и мои родители эмигрировали из Польши и России соответственно в Вашингтон, округ Колумбия, вскоре после Первой мировой войны. Наши родители не знали друг друга, хотя ее отец открыл продуктовый магазин на углу Второй и Ситон‐стрит, а мой отец открыл магазин всего в квартале от них, на углу Первой и Ситон‐стрит. Впервые они встретились только на нашей свадьбе, но это уже другая история.

Мой отец решил, что наша семья должна жить прямо над магазином, поэтому первые четырнадцать лет своей жизни я провел в захудалой квартирке в опасном районе, в то время как родители работали внизу по двенадцать часов в день. В этот период в Вашингтоне царила жесткая сегрегация, и мы были единственной еврейской семьей в бедном чернокожем районе. Мне не разрешалось дружить ни с кем из тамошних детей. Для моих родителей, а возможно, и для меня культурная пропасть была слишком велика. И в то же время белые дети выкрикивали в мой адрес антисемитские оскорбления всякий раз, когда видели меня. Так что я был в основном один и часто напуган.

Все изменилось в девятом классе, когда мама купила нам дом в более приятной части города, всего в нескольких кварталах от дома Мэрилин, чей отец в свое время сделал совсем другой выбор, чем мой. Он считал, что район по соседству с магазинами был слишком опасным для трех его дочерей, и поэтому купил для семьи скромный дом в более безопасной части Вашингтона и каждый день двадцать минут добирался до работы. Нога Мэрилин никогда не ступала в магазин ее отца, и она провела свое детство без страха. У нее