Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

семьдесят четыре года. У меня никогда не было ни друга, ни пациента, да, если уж на то пошло, вообще кого‐либо, с кем у меня была бы такая длительная связь. Когда Мэрилин умерла, к тому времени я уже достаточно хорошо знал, что такое горе и скорбь, чтобы понимать: мой прогноз неутешителен. И я действительно переживаю это не очень хорошо. Мне все еще приходится работать над этим, я хожу к хорошему психотерапевту, но мне все еще больно. Я все еще не могу смотреть на ее фотографии без боли в сердце, и я все еще не в состоянии посетить ее могилу. Однако пусть медленно, но я исцеляюсь».

«А как вы это делаете? Как проходите через скорбь?» – спросила она.

«Так просто на этот вопрос не ответить. Но позвольте мне кое‐чем поделиться, Джин. Недавно я перечитал несколько своих собственных книг. Некоторые из них, кстати, не так уж плохи! Думаю, это было для меня способом оглянуться на собственную жизнь. Как бы то ни было, пару недель назад я открыл „Мамочка и смысл жизни“ и наткнулся на рассказ под названием „Семь уроков повышенной сложности по терапии горя“. Мне немного неловко в этом признаваться, но моя память в последнее время подводит, и я совершенно забыл, что написал его. Может, вы помните его?»

«Мне понравилась книга. Но именно этот рассказ я что‐то не припомню. Простите».

«В нем идет речь о моей пациентке, профессоре, которая недавно потеряла мужа и брата и которая по понятным причинам была зла на всю вселенную. Она также злилась на меня за то, что я жил в комфорте, без боли. Она считала, что, поскольку моя жизнь была такой безоблачной, я не мог по‐настоящему оценить то, через что она проходит, и у нас были серьезные дискуссии по этому поводу. Помню, как однажды я вышел из себя и сказал: „Значит, я должен быть в депрессии, чтобы лечить депрессию? Или шизофреником, чтобы лечить шизофреника? Вы это хотите сказать?“ В то время ее позиция показалась мне нелепой. Но сейчас, когда я глубоко скорблю и прохожу через множество стадий, включая отрицание, оцепенение, навязчивые мысли и так далее, я пришел к выводу, что она была права. Только сейчас, испытывая эту боль, я по‐настоящему понимаю, через что ей пришлось пройти. Благодаря этому я стал лучше как психотерапевт. Мне не нравится такая взаимозависимость, но можно многое сказать в пользу жизненного опыта».

Я понял, что был бы не прочь прерваться, потому что в тот момент мне было тяжело вспоминать о Мэрилин. Но Джин продолжала настаивать: «А сейчас? Вы сейчас живете один?»

«Трое из моих четверых детей живут в часе езды отсюда, и каждую неделю кто‐то из них навещает меня и проводит пару ночей здесь, в моем доме. Кроме того, у меня теперь есть замечательный помощник Джо, который живет в старой студии моей жены и поддерживает во мне волю к жизни. Конечно, ковид значительно усиливает мою изоляцию. Мне уже девяносто, и я сомневаюсь, что выживу, если подцеплю вирус. Тем не менее почти каждый день кто‐нибудь из моих детей или друзей приходит ко мне, мы надеваем маски, гуляем с моими верными ходунками и разговариваем».

«Могу я задать вам еще один вопрос?»

«Конечно, Джин».

Я заметил, что она глубоко вздохнула, а затем, более мягким голосом, спросила: «Как вы заводили себе друзей?»

С возрастом я стал гораздо более эмоциональным, и заданный мягким голосом Джин вопрос, то, как она этим открылась мне, вызвало на моих глазах слезы. Я был польщен тем, что она доверилась, и, не обращая внимания на свои увлажнившиеся глаза, постарался исчерпывающе ответить на ее вопрос: «У меня была небольшая группа друзей, с которыми я подружился довольно давно. Четверо из них учились в медицинском вузе. В моей группе было только пять евреев, и на анатомии нас всех приставили к одному трупу. Мы очень сблизились благодаря этому несколько жутковатому опыту и остались друзьями на всю жизнь. За исключением этой чудаковатой компании, большинство наших друзей завела Мэрилин. Она была гораздо более общительной, чем я, любила званые ужины и вечеринки, а также знакомиться с новыми людьми. Я всегда был в этом отношении более неуклюжим. За прошедшие годы мне также удалось сблизиться с некоторыми из моих студентов, и они до сих пор навещают меня, и мы вместе неспешно гуляем. Почему именно они, а не другие? Я бы сказал, что все мои друзья – открытые люди, которые не боятся раскрыться передо мной, которые не пытаются произвести на меня впечатление. А это, в свою очередь, побуждает меня быть открытым с ними».

Мы помолчали пару минут. Я подумал о том, что все мои друзья молодости теперь ушли и я был подобен последнему листку, цепляющемуся за дерево зимой.

Затем я вернулся в настоящее и сказал: «Джин, как вы, наверное, знаете из моих работ, я сторонник того, чтобы исследовать ситуацию здесь и сейчас, и хотел бы поделиться своими чувствами о нашем сеансе. Пару минут назад вы спросили меня о том, как я заводил друзей. Я ответил, но чего вам не договорил, так это того, что был так тронут вашим вопросом и на мои глаза навернулись слезы…» Я собирался продолжить, но решил сделать паузу, чтобы усилить интимность момента.

Джин, озадаченная и смущенная, слегка покачала головой в испуге; на мгновение показалось, что она собирается заговорить, но промолчала.

«Джин, вы можете выразить словами те чувства, которые сейчас испытываете? Пожалуйста, попробуйте».

«Э-э, ну… я несколько сбита с толку».

«Сбиты с толку с какого момента? Можете точно определить?»

«Не уверена, но, думаю, это произошло, когда вы сказали что‐то о слезах».

«Я сказал, что был тронут до слез, когда вы спросили меня о том, как я заводил своих друзей. Что это в вас пробудило?»

Джин явно чувствовала себя неуютно, пожала плечами и поджала губы.

«Попробуйте еще раз выразить свои чувства словами, Джин».

«Я не знаю… слезы… может, это было слишком близко к тому, чтобы… Я не хочу… Я не знаю, как говорить об этом».

«Итак, вот что я думаю, Джин. Мне показалось, что ваш вопрос о том, как я заводил своих друзей, был очень важен. Я был тронут им, потому что он свидетельствовал о вашем желании более близкого взаимодействия. Этим вы мне сказали, что вам нужна помощь и что вы хотите стать ближе ко мне и к другим людям. Я думаю, что одна из главных проблем, которую нужно решить, – это то ваше противоречие, когда вы