Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

идеи. Но каких вопросов от наших пациентов мы боимся? Что они захотят узнать наши самые сокровенные секреты? Может, наши сексуальные фантазии? Прежде всего, я хотел бы отметить, что психотерапевт не обязан отвечать, если это кажется ему небезопасным или не несущим никакой пользы. Кроме того, я полагаю, что подобные вопросы возможны, но только в том случае, если пациент действительно хочет бросить вызов сложившимся терапевтическим отношениям. И это тоже очень ценная информация.

Да, Джин, несомненно, подарила мне нечто полезное – способ ускорить процесс самораскрытия, который я изучал, путем рассказа о тех областях моей жизни, которые могли бы представлять интерес для конкретного пациента. Мне нравилось, что этот инструмент мог дать пациентам больше свободы действий, и я с нетерпением ждал новых возможностей для своих дальнейших исследований в этом направлении.

Глава 15

Поменяемся ролями

В течение нескольких недель, последовавших за моей встречей с Джин, я несколько раз экспериментировал со стратегией смены ролей, которую она мне нечаянно подарила. В каждом случае я использовал эту тактику с пациентами, которым было трудно раскрыться, с теми, кто поддерживал очень поверхностную беседу и не решался рисковать, раскрывая свою внутреннюю сущность. Я предлагал им тот или иной вариант временной смены ролей с тем, чтобы они задавали мне вопросы. Я просил их задавать мне любые вопросы, обещая отвечать насколько возможно правдиво. Каждый раз, когда я давал им шанс, казалось, что это приводило к большей близости между нами и помогало им раскрыться. Встреча с Аларой была одним из таких сеансов.

Из электронного письма Алары я почерпнул некоторую базовую информацию. Это была сорокалетняя турчанка, живущая в Стамбуле с мужем и тремя детьми – двенадцатилетними сыновьями‐близнецами и двухлетней дочерью. В детстве ее семья была достаточно состоятельной, так что она училась в частной школе и прекрасно говорила по‐английски. К сожалению, импортно‐экспортный бизнес ее отца не так давно потерпел крах. В попытке спасти его он потерял большую часть своего состояния, и теперь родители оказались на содержании у Алары и ее сестры.

Алара сразу же, не дожидаясь меня, сказала: «Я полагаю, что ваш первый вопрос должен быть: „Почему вы захотели встретиться со мной?“»

«Вы совершенно правы. Как правило, это мой первый вопрос».

«И мой ответ таков: я уже год нахожусь на карантине из‐за ковида, и это сводит меня с ума».

«Расскажите подробнее, что с вами происходит», – сказал я.

«Я чувствую себя одинокой затворницей. Изо дня в день одна и та же рутинная жизнь в изоляции. Но нет, проблема не в этом. Сейчас не день. Сейчас ночь. У нас есть двухлетняя дочь, которая спит в нашей кровати. Спит она всегда беспокойно, постоянно ворочается, и нам с мужем не удается как следует отдохнуть. В нашей квартире три маленьких спальни. То, что раньше было спальней малышки, теперь забито компьютерным оборудованием, и мой муж работает там по двенадцать часов в сутки. Он, как и все остальные, теперь работает дома. Во второй комнате живут два наших мальчика, там же их игрушки и одежда. Так что единственное место для двухлетней малышки – наша кровать».

«Это не оставляет много места и для вас, Алара», – сказал я.

«М-м‐м‐м», – ответила она, будто едва расслышав меня.

«И никакого уединения для вас и вашего мужа».

«М-м‐мм. Моя дочь спит очень плохо и беспокойно», – сказала она.

За все это время она ни разу не взглянула на меня. Она смотрела куда‐то вбок. Я попросил ее описать их обычную ночь. Она рассказала мне, что часто выводит свою плачущую дочь на балкон, расположенный за пределами спальни, и думает о том, чтобы прыгнуть под колеса машин внизу и покончить с собой. Она произнесла это со странной, почти милой улыбкой на лице, по‐прежнему глядя в сторону. Я не знал, что и думать, когда пациентка так спокойно говорит о самоубийстве. Обычно, когда возникает такая тема, присутствует хотя бы некоторый дискомфорт. Нередко имеет место чувство стыда или смущение.

«Не могли бы вы рассказать мне подробнее об этих суицидальных мыслях?» – спросил я, пытаясь оценить, насколько это серьезно.

«В этом нет ничего нового», – сказала она так, будто все это было не столь важно.

«А планы этого вы строите?»

«Обычно нет».

«Но мысли есть».

«М-м‐м‐м».

Я подождал, и через минуту она продолжила:

«Всего лишь мимолетные. Это все равно, что походя замечать, какая погода на дворе».

«И каковы особенности этой погоды?»

«Иногда ясно. Иногда становится пасмурно».

«И когда становится пасмурно, то..?»

Мне снова пришлось ждать ответа. Она мягко улыбнулась. У меня возникло ощущение, что она пыталась убедить меня в том, что ситуация была болезненной, но что она к ней привыкла. Грусть, но не отчаяние. Когда стало ясно, что Алара больше ничего не скажет, я сделал мысленную пометку вернуться к этому вопросу. Затем сменил тему и спросил ее о бессоннице, поскольку сон тесно связан со многими аспектами нашего самочувствия.

«Это уже давно, – сказала она мне. – В этом нет ничего нового».

«Вы говорили со своим врачом о недостатке сна? Или, возможно, с психотерапевтом?»

Алара воззрилась на меня со странным простодушным выражением лица, словно ни одна из этих мыслей никогда не приходила ей в голову. И снова я не знал, что с ней делать. Некоторые из ее ответов были быстрыми и четкими, но иные казались замедленными и бессвязными, будто ее мысли витали где‐то далеко. Она была под действием препаратов? Или каким‐то образом не сразу воспринимала заданные вопросы?

Я снова спросил, был ли у нее опыт посещения психотерапевта, и она небрежно ответила, что один из ее сыновей‐близнецов в течение двух лет посещал психолога. Я уже собирался порекомендовать ей постоянную терапию, учитывая ее мысли о самоубийстве, когда она вдруг рассказала о смутном сне накануне вечером, в котором увидела свою бабушку, умершую семь лет назад, которая всю свою жизнь заботилась о всех своих детях и внуках. Я попросил рассказать подробнее, но Алара ничего не ответила. Я спросил, какие чувства вызвал у нее этот сон. Нет ответа. Я поинтересовался, боится ли она сама провести всю свою жизнь в заботе о других. И вновь ответа не последовало.

Я был сбит с толку. Она выдавала информацию о своем жизненном опыте и своих серьезных проблемах дозированно, обрывками, словно ей совершенно не хотелось связывать их воедино. Затем она впадала в почти детскую наивность. Каким‐то образом я должен был заставить ее погрузиться глубже, убрав то, что ее сдерживало. Именно тогда, в попытке выманить ее активное взрослое я