Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

причина, по которой я, чего бы мне это ни стоило, окончила докторантуру, заключается в том, что больше никогда не хочу зависеть от мужчины. И вот я здесь и подвергаюсь нападкам влиятельного, могущественного мужчины».

До меня начало доходить, что ее неуверенность и избегание на нашем предыдущем сеансе были вызваны страхом. Ей и раньше причиняли боль, и она все еще находилась под влиянием своего бывшего мужа, который контролировал ее финансы. Откровенность со мной могла страшить Роуз. Было бы ужасно, если бы, например, она открыла мне свои глубочайшие проблемы, показала свои уязвимые места, а я, вместо того чтобы с любовью позаботиться о них, в результате каким‐то образом отверг ее. Неудивительно, что она не смогла быть вовлеченной в сеанс. Я почувствовал себя медлительным и глупым. Я постарался придать своему голосу особенную мягкость:

«Роуз, что больше всего поразило меня на нашем первом сеансе, так это ваше нежелание взаимодействовать со мной по поводу того, что происходит здесь и сейчас. Несколько раз я спрашивал о том, как у нас с вами дела или что вы чувствовали по отношению ко мне, и именно тогда вы по‐настоящему замирали. Я был сбит с толку, но теперь понимаю, что вы, должно быть, очень боялись меня. И вопросы о том, что происходит между нами в пространстве сеанса, действительно должны были казаться вам сильным давлением с моей стороны».

«Да, отчасти дело в вашей настойчивости, – быстро ответила Роуз. – И добавьте к этому, что ваша книга по групповой терапии является основным учебным пособием на одном из наших курсов, а на другом мы изучаем вашу книгу для работы со стационарными группами, а „Палач любви“ – работа, которая вообще заставила меня заинтересоваться работой психотерапевта. Мне очень‐очень хотелось встретиться с вами. Но, честно говоря, я не была готова к допросу».

Ох! На меня накатила слабость. На нашем первом сеансе она упомянула о своей учебе, но почему‐то при этом во мне ничего не «щелкнуло». «Почему она не напомнила мне об этом? – подумал я. – Почему она не сказала, что учится по моим учебникам?» Ответ изнутри пришел мгновенно: «ПОТОМУ ЧТО ОНА БОИТСЯ ТЕБЯ, ПРИДУРОК!»

«Роуз, – сказал я, – тайна, наконец, раскрывается. Дело не в том, что вы не в состоянии активно участвовать в сеансе, а в том, что вы меня очень боитесь! Ваше воображение, наверное, нарисовало образ эдакого „страшного и ужасного“ доктора Ирвина Ялома».

Роуз долго смотрела на меня.

«Я прав? Такова тайна?»

Роуз кивнула: «Я согласна. Да, полностью. Разговаривать с автором наших учебников, которым так восхищаются мои преподаватели, было страшно. Слишком страшно, чтобы даже сказать, что это страшно».

«Но я думаю, что сейчас кое‐что меняется. Я думаю, мы делаем успехи, – сказал я. – Теперь, когда я понимаю, как трудно вам отвечать на мои очень настойчивые вопросы, у меня есть предложение. Давайте попробуем нечто другое, хорошо? Теперь вы можете быть… следователем. Вы будете задавать мне вопросы».

Роуз вопросительно посмотрела на меня.

«Я совершенно серьезен, Роуз. Попробуйте. Я обещаю ответить на любой ваш вопрос».

Роуз на несколько мгновений закрыла глаза, а затем решилась. Она спросила меня, как уже это делали несколько пациентов до нее, как мне удается справиться со смертью моей жены, и я начал рассказывать ей, как и многим другим, о том, что мы были неразлучны с Мэрилин с подросткового возраста, и о том, какие неважные у меня перспективы на счастье и здоровье сейчас, как мне помогло то, что я вижусь со своими детьми, как вдруг она прервала меня:

«Спасибо Вам, Ирв. Но позвольте мне быть более точной и не такой „расплывчатой“. Когда я спросила, как вы справляетесь с этим, мне действительно было интересно, что вы делаете, чтобы справиться со своим горем. Как проводите свои дни?»

«А. Меня никто об этом не спрашивал. Я…»

Некоторое время я обдумывал свой ответ. Вопрос показался мне несколько деликатным и даже болезненным, и сначала я почувствовал желание защититься, дать меньше информации. Но я поймал себя на этой мысли и воспринял как знак того, что нужно, напротив, быть максимально откровенным.

«Спасибо, что задали непростой вопрос, Роуз. В основном я писал. В последние месяцы жизни Мэрилин хотела, чтобы мы вдвоем написали книгу о ее болезни и смерти. Мы поочередно писали главы об этих последних днях, а после ее смерти я написал вторую половину. Мы решили назвать ее „Вопросы смерти и жизни“[18] – то есть смерти Мэрилин и моей жизни после нее. Работа над этой книгой занимала меня достаточно сильно, чтобы я мог немного отвлечься. Это дало мне возможность в рамках знакомого формата говорить о незнакомых и пугающих событиях. Я боялся заканчивать книгу, но в конце концов был вынужден передать ее своему редактору. Сейчас мне доставляет огромное удовольствие вести часовые консультации с такими людьми, как вы. И я пишу рассказы о некоторых из этих встреч. В остальном, если быть до конца честным, Роуз, мои дни одиноки и довольно унылы».

Я остановился, и несколько мучительных мгновений мы сидели в тишине.

«А теперь позвольте задать вопрос вам, Роуз, вопрос „здесь и сейчас“. Что вы чувствуете относительно того, что я вам только что рассказал?»

«Я тронута. Я чувствую… Я не знаю, как это выразить. Для меня большая честь, что вы так доверились мне, что смогли быть таким открытым. Не уверена, что заслуживаю этого».

«Почему?»

«Ну вы дали мне гораздо больше, чем я дала вам».

Что‐то кардинально изменилось между нами, и я сказал ей об этом: «На нашей первой, злополучной консультации, когда я спросил, как у нас с вами дела, вы замерли. Я продолжал донимать вас вопросами – был очень настойчив, как вы выразились, – и пришел к выводу, что у вас нет сил обсуждать насущные проблемы, вы не в состоянии по какой‐то причине поддерживать близкий, открытый контакт. Но я совершенно ошибался. На самом деле вы просто очень боялись меня, слишком боялись, чтобы даже сказать мне, что боитесь».

«Да. Я была в ужасе. И вы совершили ошибку. Удивительно, что вы готовы это признать. Хороший урок. Спасибо вам».

«Научиться признавать свои ошибки – это действительно хороший урок. И позвольте мне признаться кое в чем еще, Роуз. Мне действительно неловко это говорить, но сегодня, до того как вы упомянули мои учебники, я и забыл, что вы изучаете клиническую психологию. Слишком много данных для моего старого мозга».

«Забыли? Что такого есть во мне, что заставляет вас забывать?»

«Это отличная реакция для психотерапевта, который видит разницу между людьми! Но