Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

К концу нашего часа она расплакалась и вытерла глаза салфеткой. Я спросил, как часто делаю в такие моменты: «Если бы эти слезы могли говорить, что бы они сказали?» Этот вопрос – верное средство, что‐то вроде серебряной пули! Он всегда приводит к успеху. Но у меня ничего не вышло: Роуз выглядела озадаченной, словно я говорил на мандаринском наречии или арамейском.

Несколько раз я прерывал ее и говорил, что не уверен, как истолковать ее комментарии. «Пожалуйста, не могли бы вы выразиться яснее?» – просил я, но всегда безрезультатно. Я был разочарован тем, что не мог наладить с ней контакт или предложить какую‐либо помощь. Неясность сохранялась на протяжении всего сеанса, и к концу него я так почти ничего и не узнал о Роуз. Что еще хуже, я уверен, что она не получила от меня ничего ценного. Я считаю, что это была наименее успешная из всех разовых часовых консультаций!

Представьте себе мой шок, когда несколько часов спустя она вернула мне по электронной почте это резюме, сопроводив его следующими строками:

Д-р Ялом!

У меня такое чувство, что это ваши личные заметки, которые Вы, конечно же, не собирались отправлять мне. Но я их получила, поэтому отвечу. Я плакала, прочитав, что наша встреча была наименее приятной консультацией за всю Вашу историю. Я потрясена. До этого мне приходилось сталкиваться с критикой со стороны других людей, но я надеялась, что с Вами все будет иначе.

На нашем сеансе у меня было чувство, что Вы просите дать то, что я не знаю, как дать. Я не всегда могу определить, а тем более выразить, что именно чувствую в данный момент, а ограниченное время еще более усложняет эту задачу. А Вы были очень, очень настойчивы.

Я работаю над тем, чтобы быть осознанной и аутентичной. Йога и медитация помогают. Но иногда при общении с некоторыми людьми все мои достижения куда‐то испаряются. Иногда я нахожу слова позже, но в самый момент общения не в состоянии их уловить. Есть много людей, с которыми я могу быть откровенной. Почему я не могла быть откровенной с Вами? До сих пор не понимаю. Теперь я просто чувствую себя дурой из‐за этой попытки и не могу перестать плакать.

Боже мой, что я наделал!? Это, несомненно, была одна из самых грубых ошибок, которые я когда‐либо совершал с пациентом. Я не только не помог ей, но и вверг ее в пучину отчаяния. Чувствуя тошноту и неимоверное желание исправить причиненный мной ущерб, я немедленно принес в ответ обильные извинения и выразил свое глубокое смущение, объяснив, что эти заметки, конечно же, предназначались только для моих глаз. Я спросил, не разрешит ли она предложить ей еще один бесплатный сеанс, чтобы мы смогли, насколько возможно, наладить наш контакт.

Чувство вины полностью поглотило меня, так что я едва мог встать из‐за своего рабочего стола. Несколько минут мои размышления были о механизме произошедшего, о том, как я, должно быть, получил отправленное самому себе электронное письмо и каким‐то образом неловкими движениями пальцев переслал его пациенту. Я не мог вспомнить, как на самом деле проделал все это, что было еще одним тревожным признаком проблем с памятью, но, должно быть, все так и было. Она получила это письмо и теперь страдала от боли, которую по неосторожности ей причинил я. Мне захотелось встать и пойти прогуляться по дорожке за домом: возможно, пребывание на улице под калифорнийским солнцем поможет. Но я обнаружил, что словно приклеился к своему креслу. Никогда за свои шестьдесят пять лет практики я не высказывал пациенту своих негативных чувств по поводу сеанса. На самом деле, я даже не слышал, чтобы кто‐нибудь из психотерапевтов допустил такую катастрофическую ошибку! Внутренний голос пропищал, что это был знак, которого я так боялся, – знак того, что пришло время все это закончить.

Затем, к счастью, раздался знакомый звук пришедшего электронного письма: Роуз дала мне отсрочку. Да, она хотела бы попробовать провести еще один сеанс. Но не раньше, чем закончатся ее выпускные экзамены, так как она не могла рисковать, добавляя лишнее напряжение к своему эмоциональному стрессу в связи с экзаменационной сессией.

Десять дней спустя мы должны были встретиться снова. Я был взволнован, очень взволнован. Я так не нервничал из‐за пациента уже несколько десятилетий – наверное, с тех пор, как, будучи молодым интерном, ожидал резкой критики со стороны лечащих психиатров в Маунт-Синай. Я старался успокоиться и сделал несколько глубоких вдохов, приготовился сосредоточиться не на своем волнении, а на том, что нужно Роуз.

Обычно я начинаю сеанс с намерением помочь пациенту всем, чем могу. Сегодня цель была иной: исправить причиненный мной ущерб. Я начал, как только появилось ее лицо:

«Роуз, я хочу принести свои извинения. Мне так жаль, что я вас расстроил. Ни при каких условиях я не хотел этого».

«Тогда зачем вы это написали?» – спросила она немного сурово.

«То, что вы увидели, было моими личными записями о сеансе, они должны были напомнить мне о том, что я чувствовал во время него. Это предназначалось только для меня. Я чувствую себя очень глупо и ужасно из‐за того, что вы это увидели. Я уделяю много времени оценке своих чувств при работе с клиентом, и мне показалось, что во время того сеанса я не очень‐то помог вам…»

«Представьте, что я почувствовала».

«Мне кажется, что вы должны были почувствовать, будто вас предали».

«Предали. Да, это правильное слово. Идеальное слово».

«Пожалуйста, Роуз, поймите – это была грубая ошибка. Это было письмо, которое я отсылал самому себе; оно должно было служить мне напоминанием о чувствах, которые я испытывал во время сеанса…»

«Да, знаю, у вас плохая память. Вы предупреждали меня с самого начала. И все же я не должна страдать из‐за этого».

С одной стороны, если у меня и была мысль устроить себе лазейку из создавшейся ситуации, обвинив во всем свой слабеющий мозг, Роуз ясно дала понять, что этот путь отрезан. С другой стороны, она определенно была активно вовлечена в наше взаимодействие, и это давало мне хорошую возможность для работы.

«Не могли бы вы подробнее рассказать о своей реакции на мое письмо?»

В отличие от нашего предыдущего сеанса, у нее не возникло проблем с ответом:

«Чернота! Отчаяние! Депрессия, которая навалилась на меня при чтении вашего резюме после нашего сеанса, была худшей из всех, что я испытывала с момента развода. Главная