Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом

популярен, когда я был ребенком. Это вкупе с тем прямым языком, которым было написано письмо, заставило меня ожидать увидеть на мониторе крепкого старого чудака, обросшего щетиной и лишенного одного‐двух передних зубов. Вместо этого передо мной предстала широкоплечая женщина в клетчатой рубашке со светло‐голубыми глазами и ровными белоснежными зубами.

«Рад с вами познакомиться, Джин. Я знаю, вы чувствуете себя в тупике. Расскажите мне подробнее».

«Ну я психотерапевт, к которому обращаются другие психотерапевты в округе, когда не знают, что еще можно сделать. Может быть, вы с таким тоже сталкивались? Люди чертовски хорошо знают, что нет ничего, с чем я не могла бы справиться, – от алкоголиков до биполярных психов, шизофреников и избитых жен всех вышеупомянутых придурков».

«Похоже, вы хорошо знаете свое дело».

«Да, черт возьми, знаю! – сказала она, улыбнувшись во весь рот. – Я нахожу решения и ни от кого не потерплю какой‐нибудь херни!»

«А что за чувство тупика?»

«Не совсем уверена, как это выразить. Это как‐то связано с желанием сделать больше. Или, может быть, пойти глубже. Не знаю, понятно ли изъясняюсь… Я чертовски хороша в том, чтобы заставить людей перестать делать глупости. Перестать причинять боль себе или другим, перестать разрушать свои семьи – что‐то в этом роде. Но во многих случаях это просто решение текущих проблем».

«Вместо чего?»

«Чего‐то более долговечного, глубокого. Например, парень приходит ко мне с проблемой. Ладно, обычно я могу помочь ему справиться с ней. Но часто это похоже на того ребенка, который заткнул пальцем дырку в плотине. Я знаю, что через пару лет та же проблема возникнет снова, возможно в другой сфере его жизни или в другой форме. Вы понимаете, что я имею в виду?»

«Думаю, да, Джин. Вы хотите дать им что‐то более действенное».

«Да. Это расстраивает».

«Вы с кем‐нибудь говорили об этом? С коллегами?»

«Как я уже писала вам в своем письме, не похоже, что кто‐то из них может что‐то предложить. Нет ничего, что я не поняла бы уже методом проб и ошибок. Или из книг».

«Да, непросто. Мне всегда нужны были коллеги, с которыми можно было бы поговорить. Но, возможно, мне было легче их найти, поскольку я работал в крупном университете».

«У нас вариантов не так много».

Для меня всегда было важно иметь людей, с которыми можно что‐то обсудить, – от моих коллег по кафедре в Стэнфорде до групп поддержки психотерапевтов и писательского клуба, участником которых я был на протяжении десятилетий. Я подумал, как тяжело, должно быть, не иметь таких коллег, с которыми можно поделиться своими проблемами. Затем я понял, что слышал об этом от некоторых своих пациентов из Кремниевой долины. Возможно, рассказать об этом пациенту было бы полезно.

«Джин, за все эти годы мне довелось работать со многими по‐настоящему успешными людьми, – сказал я. – Все они в той или иной степени рассказывают о том, как одиноко быть на вершине, быть тем человеком, на ком лежит бремя принятия решений. Бремя, которое не с кем разделить. Интересно, это в какой‐то степени резонирует с вами?»

«Полагаю, я могла бы обсуждать кейсы пациентов со своими бычками, – сказала она с коротким смешком и посмотрела в сторону, возможно в окно. – Как думаете, это стало бы нарушением конфиденциальности?»

Я собирался подробнее расспросить о ее практике, но этот устремленный вдаль взгляд навел меня на мысль, что стоит коснуться не только ее работы.

«Не могли бы вы рассказать немного о своей семейной жизни?»

Джин начала вводить меня в курс дела. Она жила одна в маленьком городке. Вышла замуж, но уже через три года развелась «с этим неотесанным деревенщиной, ни на что не годным мужем‐алкоголиком» и давным‐давно, «хвала милосердному Богу», потеряла с ним связь. У нее была лошадь, на которой она ездила верхом, если было время, и ленивый одноглазый пес, который всюду неспешно волочился за ней следом.

Когда я спросил о детях, голос Джин внезапно смягчился: «Моя девочка Джастин, мой единственный ребенок, умерла от лейкемии почти год назад. Думаю, я все еще переживаю глубокое горе». Джин достала из заднего кармана большой носовой платок и громко высморкалась. Затем мягким голосом добавила: «Доктор Ялом, я знаю, что вы тоже скорбите по своей жене, и я должна спросить прямо: готовы ли вы к встрече с трудным пациентом?»

К тому времени я уже начал привыкать к тому, что на сеансах часто всплывает тема смерти Мэрилин.

«Честно говоря, это было нелегко, но мне помогают, и я постепенно исцеляюсь. Вы спрашиваете, готов ли я к предстоящей задаче. С точки зрения эмпатии и понимания пережитого вами я, наверное, идеальный консультант для вас».

«Да, понимаю. Вы уже прошли этот путь и, скорее всего, знаете дорогу домой».

«Да. В трудном путешествии лучше, чтобы кто‐то был рядом. Скажите мне, Джин, у вас есть кто‐то близкий? На кого вы могли бы опереться? Разделить с кем‐то ношу?» Я вдруг заметил, что начинаю сползать к дурной имитации ее собственной речи. Эдак я к концу нашего часа буду жевать табак, если не буду сдерживать себя.

Джин было нелегко ответить на мой вопрос. Она выглядела взволнованной, подыскивала слова, а затем тихо сказала: «У меня была хорошая подруга, Эллен. Крепкая, как кремень. Мы вместе прыгали с парашютом и часто охотились на крупную дичь. Но, черт возьми, она уехала много лет назад в Юту, чтобы стать бабушкой для детей своего сына. Вы можете в это поверить? Я потеряла с ней связь. Не буду лгать, мне больно даже говорить о ней. Я так и не смогла найти замену. Вы спрашиваете, есть ли кто‐то близкий? – она немного печально покачала головой. – Больше никого».

«И, конечно же, – добавил я, – с эпидемией ковида наладить контакт с кем‐либо стало сложнее. А изоляция изматывает».

Она кивнула и погрузилась в раздумья. Через пару минут Джин удивила меня, поменявшись со мной ролями и взяв бразды правления разговором в свои руки: «Позвольте мне подробнее расспросить, как у вас дела, Ирв. Я знаю, что ваша жена и моя дочь умерли примерно в одно и то же время».

Я мысленно приветствовал ее приглашение поговорить более откровенно, но также понимал, что это может быть попыткой отвлечься от ее собственной боли. Мне виделось два варианта: продолжить расспрашивать Джин о близких отношениях с людьми или смоделировать для нее опыт такого близкого взаимодействия. Я без колебаний выбрал последнее.

«Я нахожу, что скорбь – тяжелое испытание. Наши отношения были довольно необычными. Я познакомился с Мэрилин, когда мне было четырнадцать лет. В итоге мы были неразлучны