Шереметевы - Мария Баганова

В руке доска прорезанная, золотой бумагой оклеена, прозывается лирой, вокруг головы у Андрюшки золоченые проволоки натыканы, вроде сияния. С Андрюшкой девять девок на веревках, бывало, спустят: напудрены, все в белых робронах; у каждой в руках нужная вещь: у одной скрипка, у другой святочная харя, у третьей зрительная труба. Под музыку стихи пропоют, князю венок подадут, и такой пасторалью все утешены».

Был крепостной театр и у графа Шереметева в Кускове. На него не жалели ни времени, ни средств, гордясь пышностью убранства и изяществом декораций и костюмов. О богатстве театрального гардероба можно судить по описи 1811 года, в которой упоминалось 17 сундуков, полных «театрального платья» – парчового и шелкового; а разных уборов, перьев, обуви и прочего – 76 сундуков.

С конца 1778 года Шереметевы начали устраивать регулярные спектакли. Первой известной нам постановкой стала лирическая комедия Адольфа де Ферьера «Башмаки Мордоре, или Немецкая башмачница», переведенная на русский язык Василием Вороблевским и «наполненная песнями». На титульном листе текста, изданного в типографии известного масона и просветителя Николая Ивановича Новикова, указано: «В первый раз представлена на домовом театре его сиятельства графа Петра Борисовича Шереметева его певчими Генваря 11 дня 1779 года».

Спектакли давали два раза в неделю – по четвергам и воскресеньям.

В летнюю жару спектакли переносились на особый пруд: водная гладь служила сценой, актеры передвигались на небольших лодочках, а декорации поднимались из-под воды и опускались под воду. Диковинка, а не театр!

Все празднества в Кускове отличались необыкновенной пышностью: порой число гуляющих посетителей доходило до пятидесяти тысяч. Часто тут бывала и сама Екатерина Вторая, многие князья и принцы, а однажды Кусково посетил австрийский император Иосиф. Каждый раз к приезду венценосных особ строили триумфальные арки и обязательно ставили спектакли.

Последний визит императрицы состоялся за год до смерти старого графа Петра Борисовича в 1787 году. Конечно, устройство праздника было уже ему не по силам, этим занимался его сын – Николай Петрович, и справился отлично. В расходах он стеснен не был: Елизавета Петровна Янькова, оставившая нам невероятно подробные воспоминания о московской жизни, сообщала, что праздник в Кускове обошелся графу Шереметеву в 2 миллиона рублей. Сумма и в наши дни приличная, а в конце XVIII века и вовсе немыслимая: тогда пуд уже испеченного хлеба (16,4 кг) стоил около 7 рублей, а пшеничную муку продавали по 30–40 копеек за пуд. Чуть больше рубля в год составляла подушная подать, которую платили все крестьяне мужского пола, независимо от возраста. На 30–40 рублей дворянин мог прожить около месяца.

Знаток московской старины Михаил Пыляев рассказывал: «Екатерина вступила на кусковскую землю через великолепную арку, убранную оранжерейными растениями, между которыми были размещены символические картины с приветственными надписями.

Наверху галереи играла музыка. При приближении поезда к подъемному мосту стоявший на Большом пруду двадцатипушечный корабль и другие меньшие суда салютовали, а с берегов также гремели пушечные выстрелы.

К Большому дому вела галерея „живых“ картин: здесь стояли попарно жители и слуги Кускова с корзинами цветов, девушки в белых платьях и венках рассыпали букеты по пути. Через Большой сад хозяин провел царицу в сад английский и лабиринт, где при вечернем солнце показывал свои прихотливые сооружения и редкости, а после повел царицу в театр, где давали оперу „Самнитские браки“ и в заключение балет».

В той опере речь шла о праве молодых людей самим выбирать себе пару, а главную партию (на французском языке!) исполняла юная фаворитка молодого графа – крепостная актриса Прасковья Жемчугова, дочка горбатого кузнеца – коваля. Сценический псевдоним ей придумал сам граф, решивший сменить неблагозвучные крестьянские фамилии своих актрис на другие, образованные от названий драгоценных камней, – Бирюзова, Гранатова…

Екатерине очень понравился спектакль: она допустила артистов к руке, а красавице Параше даже подарила свой перстень.

Сопровождал Екатерину австрийский император Иосиф. Посетив Кусково, император думал, что приехал к венценосному владельцу.

Граф Сегюр в своих «Воспоминаниях» говорит, что стол графа Шереметева в этот день был сервирован золотой посудою на шестьдесят персон; граф Комаровский, видевший этот праздник, замечает в своих записках: «Что всего более удивило меня, так это плато, которое было поставлено перед императрицей. Оно представляло на возвышении рог изобилия, все из чистого золота, а на том возвышении был вензель императрицы из довольно крупных бриллиантов».

Когда спектакль окончился, уже стемнело, но весь сад уже горел огнями. Пыляев продолжает свой рассказ: «…на пруду плавали лодки и гондолы с песенниками и хорами музыкантов; два обелиска по обеим сторонам пруда представляли два ярких маяка, вдали горели щиты с вензелевыми изображениями царицы и сыпались целые каскады разноцветных огней.

Перед началом фейерверка государыне подали механического голубя, и с ее руки он полетел к щиту с ее изображением и парящей над нею Славой; вместе с этим щитом в один миг вспыхнули другие – и пруд, и сад залились ярким светом.

Во время фейерверка разом было пущено несколько тысяч больших ракет, и иностранцы, бывшие на празднике, удивлялись, как частный человек мог тратить несколько тысяч пудов пороху для минутного своего удовольствия.

На этом празднике бесчисленные толпы народа гуляли целую ночь. В галерее был ужин, во время которого пели певчие.

Государыня возвратилась с праздника по дороге, освещенной вплоть до Москвы плошками, фонарями, смоляными бочками. Когда царица подъезжала к Москве, то в столице били утреннюю зарю».

Между старым и новым

Николай Петрович

Николай Петрович стал единственным выжившим сыном Петра Борисовича Шереметева.

Он, как и большинство дворян в то время, получил домашнее образование. Семнадцати лет от роду был пожалован в камер-юнкеры и на следующий год в сопровождении образованного крепостного Василия Григорьевича Вроблевского отправился в четырехлетнее заграничное путешествие в Голландию, Англию, Францию, Швейцарию и Германию. Николай Петрович на правах вольного слушателя посещал лекции Лейденского университета, в Англии был в Кембридже и Оксфорде, а кроме этого – в Британском музее и на знаменитой текстильной фабрике в Лидсе. В Париже он был приглашен в королевские резиденции, литературные салоны, художественные мастерские, театры.

По возвращении в Россию Николай снова занял придворную должность, достигнув звания обер-камергера. Потом вышел в отставку.

Острый на язык мемуарист Александр Никитенко – крепостной графов Шереметевых, сумевший обрести свободу, – писал о нем без всякого восхищения: «Тогдашний граф Шереметев, Николай Петрович, жил блистательно и пышно, как истый вельможа века Екатерины II. Он к этому только и был способен. Имя его не встречается ни в одном из важных событий этой замечательной эпохи. В памяти современников остался только великолепный праздник, данный им в одной из подмосковных вотчин своих двору, когда тот посетил Москву» (имеется в виду визит в Останкино императора Александра Первого с супругой).

Как и его отец, молодой Шереметев любил все прекрасное