Шереметевы - Мария Баганова

и был хорошим хозяйственником. Но если Пётр Борисович обустраивал Кусково, то Николай Петрович занялся усадьбой Останкино, которая при его отце была лишь хозяйственной вотчиной. Однако не следует думать, что в имении были лишь коровники да огороды. Хорошее хозяйство в представлении Шереметевых включало теплицы и оранжереи, в которых выращивали лимоны, персики, гранаты, миндаль, фиговые и оливковые деревья.

В начале 1790-х годов в Останкине началось строительство дворца по проекту архитекторов Франческо Кампорези, Ивана Старова и Винченцо Бренна. Соревнуясь с отцом, Николай Петрович создал в Останкине театральную труппу, состоявшую из более чем 170 человек. В репертуаре театра было более сотни опер, комедий и балетов. Его открытие состоялось в июле 1795 года, хотя отделка интерьеров завершилась лишь спустя три года.

Здание дворца в Останкине по моде того времени было выстроено в стиле классицизма под камень, но из дерева. Его интерьеры были отделаны самым изящным образом – каждый зал в своем стиле – и изобиловали разными диковинами: настенной росписью, картинами, статуями, зеркалами… Большие зеркала в том веке делать не умели, поэтому посередине каждого зеркала проходил «шов» – их составляли из двух частей.

Под театр было отведено просторное помещение с бельэтажем – приподнятыми над уровнем пола местами. Сейчас мы привыкли, что актеры играют на возвышении, но в то время подобное было неприемлемо: актеры-то были крепостными, а зрители – аристократами. Дворянам не пристало любоваться на крепостных снизу, поэтому сцена располагалась внизу, а зрительские места – повыше.

Театральный зал после спектакля мог быстро превращаться в бальный. На странице дневника польского короля Станислава-Августа Понятовского есть запись: «По окончании спектакля король со всем обществом вернулся в комнаты, где не успел побыть и полчаса, как их попросили сойти по той же самой, покрытой красным сукном лестнице, которая их ввела в театр. Вместо последнего глазам зрителя представилась теперь огромная бальная зала, образованная из амфитеатра и театра».

Первый спектакль был дан 22 июля (2 августа) 1795 года, это была опера «Зельмира и Смелон, или Взятие Измаила» Осипа Антоновича Козловского, участника русско-турецкой войны. Либретто написал Павел Потемкин – кузен знаменитого императорского фаворита, непосредственно участвовавший во взятии «неприступной» крепости. Декорации для оперы создавали крепостные Шереметева – Павел Аргунов, Григорий Дикушин и Алексей Миронов. Роль «турчанки» исполнила Прасковья Жемчугова.

В Останкинском музее сохранилось овальное французское зеркало в резной золоченой раме, в которое смотрелась Прасковья Жемчугова, а также арфа, на которой она играла.

Прасковья Жемчугова

Еще прежде театров помещики стали обзаводиться крепостными гаремами. Хорошенькие крестьянские девушки вынуждены были ублажать сластолюбивых господ. Ублажать и развлекать, поэтому зачастую их учили петь, танцевать, музицировать. Иногда крепостные серали трансформировались в крепостные театры.

По примеру всех помещиков восемнадцатого столетия Николай Петрович тоже обзавелся крепостным гаремом – сералем, который составлялся из хорошеньких актрис его крепостного театра.

По сути, сералькой была и знаменитая крепостная актриса графа Николая Петровича Шереметева – Прасковья Жемчугова (1768–1803). Настоящая фамилия ее была Ковалёва, если это вообще можно назвать фамилией: ее отец был кузнецом, то есть ковалем, от слова «ковать». Вот и приклеилось – ковалева дочка. Иногда ее называют Кузнецовой, а иногда – Горбуновой, так как ее отец был горбат.

Семи лет Парашу (уменьшительное от имени Прасковья) забрали из семьи, дабы обучать танцам и пению. В театральной школе она получила новую фамилию, более подходящую для актрисы. Ее товарками были Арина Яхонтова, Аня Изумрудова и Таня Гранатова.

Прасковья выросла очень красивой девушкой, причем красота ее была необычна для России: никаких тебе румяных щек и русых кос. Параша была бледной, темноволосой, с огромными бездонными черными глазами. Она обладала великолепным сопрано с очень большим диапазоном – четыре октавы. Вокальный репертуар Жемчуговой мало кто может исполнить. Да и техника у нее была на высоте: недаром среди ее учителей была сама прима императорского театра Елизавета Уранова! Очень скоро Прасковья Жемчугова стала звездой крепостного театра Шереметевых и… звездой его гарема.

Сам граф впоследствии уверял, что все началось с уроков музыки, которые он лично давал Параше: «Его Сиятельство Граф Николай Петрович Шереметев, оставшийся единый наследник Графа Петра Борисовича, при своих отличных и свойственных знаменитому роду упражнениях, имея особенную склонность к сему нежному таланту и быв очевидным свидетелем возрастаемых успехов сей цветущей молодостию привлекательной воспитанницы, нередко находил приятность заниматься с нею сам музыкою, придавая тем вкус, как способностям ее, так и дальнейшему совершенствованию таланта. А сии частые упражнения заставили более и более познать отличные душевные дарования и добродетельные свойства, которыми покойная графиня Прасковья Ивановна была одарена. Искра нежной любви воспламенилась, и душевная привязанность друг к другу возрастали на вечность!»

Историю их любви принято идеализировать, но так как Параша, да и многие ее подруги-актерки были девушками образованными, они сложили стихи-песни, которые дошли до нас и выражают крестьянскую точку зрения на все произошедшее. А она далеко не столь романтична.

Во-первых, оказывается, что у Параши был жених – сын крестьянина Егора, которого некоторые стихотворения называют Ванюшей. И Параше он нравился. Но, рассмотрев пригожую девушку, барин решил по-своему:

«Не тебя ли, моя радость, Егор за сына просит? Он тебя совсем не стоит, не к тому ты рождена. Вот ты завтра же узнаешь, какова судьба твоя. Ты родилася крестьянкой, завтра будешь госпожа!»

Прасковья ошарашена, она в растерянности советуется с подружками. Весьма примечательно, что ей отвечают: «Все подруженьки взглянули, улыбнулись надо мной:

– Его воля, его власть, куда хочет и отдаст!»

То есть сама Прасковья чувствовала себя игрушкой в руках всевластного барина. Она обещала себе: «Хоша барыней я буду, я Ванюшу не забуду. Я Егорову семью всю оброком слобожу. Вот я милого Ванюшу на волю отпущу!»

Доносится до нас и другой голос – бывшего крепостного Никитенко. Голос неласковый, недружелюбный. Вот как он пишет о графе: «За пять или за шесть лет до смерти он пристрастился к одной девушке, актрисе своего собственного домашнего театра, которая, хотя не отличалась особенною красотою, однако, была так умна, что успела заставить его на себе жениться. Говорят, что она была также очень добра и одна могла успокаивать и укрощать жалкого безумца, который считался властелином многих тысяч душ, но не умел справляться с самим собой».

Граф любил Парашу без памяти! «Если бы ангел сошел с небес, если гром и молния ударили разом, я был бы менее поражен», – писал он в одном из писем. В «Завещательном письме», адресованном сыну, граф признавался: «Я питал к ней чувствования самыя нежныя, самыя страстныя; но рассматривал сердце мое, не одним ли токмо любострастным вожделением она поражает, или ищет кроме красоты ее других приятностей, услаждающих ум и душу. Видя, что