Ренард. Зверь, рвущий оковы - Дмитрий Шатров

Но патрули даже не пытались останавливать скачущих во весь опор воинов господа. В свою очередь, опасались. Мало ли по какой надобности и куда те поспешали. Одним словом, Псам повезло — до поста на границе пределов они добрались относительно быстро и без приключений.

И тем не менее всех отпустило, лишь когда за спиною закрылся шлагбаум. Первым оттаял Гастон и сразу прицепился с расспросами к Ренарду. Саму демоницу он не видел и о произошедшем догадывался только со слов, но это лишь разжигало его интерес.

— Слышь, малой… ты, правда, это… с суккубой?

— Отстань, — отмахнулся Ренард.

— Да ладно тебе, не чинись. Расскажи, как оно… Понравилось?

Де Креньян недобро на него посмотрел и невольно порогал шею, где до сих пор красовались отметины от демонических пальцев. Гастон сделал вид, что не заметил глаз, сверкнувших в прорези шлема, и продолжал наседать:

— Эх, малой, не понимаешь ты своего счастья… Ты сколько раз смог? Три? Пять? Больше?! Ну, ты прям жеребец, уважаю.

Сколько раз, Ренард не помнил, а если бы помнил, то предпочёл бы забыть. Да и тема не из самых приятных. Душу терзало стыдом и где-то досадой. Вроде есть чем похвастаться — оседлал демоницу, вон, даже Гастон обзавидовался — а вот ведь… Ощущения, что прикоснулся к чему-то запретному, мерзкому... Вдобавок, оседлал не он, а его. И все эти «три, пять, больше», случились помимо воли и, считай, что без его непосредственного участия… Надругательство чистой воды…

— Эх, а девка-то, по всему, горяча, — мечтательно протянул Гастон, отвлекая Ренарда от невесёлых мыслей. — Хотел бы я такую объездить.

— В следующий раз позову, — мрачно пообещал ему де Креньян.

— Жрать охота. Да и коням не мешало бы отдохнуть, — прогудел Блез, обрывая досужий разговор двух приятелей.

Он придержал Тифона у перекрёстка, покрутил головой и в сомнении почесал бороду. Отсюда до Орли день добираться, даже если с утра выехать, засветло не управятся, а уже вечерело. Так что есть над чем поразмыслить. У них с собой, ни воды, ни припасов, а на голодный желудок в лесу ночевать не очень-то улыбалось.

— Впереди деревенька есть, Осэр называется, — Ренард махнул рукой прямо. — Я как-то там останавливался на постоялом дворе. Комнаты без клопов, есть конюшня и кормят прилично. Если на рысях пойдём, дотемна будем на месте.

— Тогда поехали, чего время тянуть, — тронул поводья Гастон.

***

В расчётах Ренард ошибся, дотемна не успели — добрались ближе к полуночи. Деревенька по обыкновению, давно почивала. Домишки тревожно всматривались в темноту чёрными окнами, словно опасались чего-то. На постоялом дворе горел одинокий фонарь, пятно света выхватывало пустое крыльцо и брус коновязи. Ни коней, ни людей, только поскрипывала на ветру вывеска с надписью «Святой Бонифаций».

— Добрались наконец-то, — пробурчал Блез, привязывая Тифона.— Живот подвело, спасу нет.

— Щас поедим, — ободрил его Гастон от порога, распахнул дверь и объявил о своём появлении в обычной манере: — Хозяин! Лучшие комнаты, лучшую выпивку и лучшую еду! Плачу золотом!

И осёкся.

Упоминание денег обычно творило чудеса, но сейчас трактирщик лишь бросил на гостя безжизненный взгляд и вернулся к своим занятиям. Он ожесточённо мылил верёвку, с видом человека, который для себя всё решил. Та уже была свёрнута аккуратной петлёй и завязана характерным скользящим узлом.

— Э! Милейший! Ты чего там удумал?! — с удивлением воскликнул Гастон, хотя намерения милейшего сомнений не вызывали.

Тот не ответил. Отложил мыло, попробовал, хорошо ли скользит и полез на высокую стойку. Там взобрался на заранее установленный табурет, перекинул свободный конец через потолочную балку. Закрепил…

— Да погоди ты! Постой! — Гастон протянул руку, пытаясь его остановить.

— Хочешь рассказать мне о бессмертной душе и вечных муках в геенне огненной? — не оборачиваясь, буркнул хозяин.

— Да плевать мне на твою бессмертную душу, — возмутился Гастон. — Кормить нас кто будет? И коней…

— Запасы в кладовой, вода в бочке, сено в конюшне. Берите. Что найдёте, всё ваше, — безразлично промолвил трактирщик, сунул голову в петлю и шагнул с табурета.

Так бы ему и болтаться со сломанной шеей, кабы не Блез. Бородатый на лету подхватил бедолагу, приподнял, ослабляя натяг, рявкнул во всю голосину:

— Ренард!

Но тот и сам не терялся — уже запрыгнул на стойку и выхватывал меч. Рубанул. Небесный клинок мелькнул синей дугой, рассёк верёвку и врезался в балку, оставив на ней глубокую щербину. Незадачливый висельник забился в истерике.

— Отпустите! Дайте мне умереть! — верещал он, вырываясь из сильных рук Блеза. — Вы не понимаете… Я так не могу больше…

Бородатому надоело. Он поставил трактирщика на пол, развернул к себе и привёл в чувство увесистой оплеухой. Тот дёрнулся, затих и затравленно посмотрел на спасителей. В глазах только страх и ни капельки благодарности.

— Вы не понимаете… — снова пролепетал он, всхлипнул и без сил опустился на ближайшую лавку.

— Слышь, уважаемый, давай ты для начала поведаешь, чего этакого мы не понимаем, а мы, глядишь, тебе и поможем. Договорились? — прогудел Блез.

— Чем поможете? — слова словно нехотя сорвались с дрожащих губ, во взгляде вспыхнула и тут же потухла надежда. — Пробовали уже… никто не справляется. Ни отец-настоятель, ни братья-храмовники… Народ вон, почитай, каждый день в петлю лезет.

— С чем не справляются? Отчего лезет? — подключился Гастон.

— Время к полуночи, сейчас всё сами увидите, — прошептал трактирщик.

Его лицо исказилось пониманием неминуемого, и он медленно сполз под стол.

— Да чтоб тебя, недотыку…— ругнулся Гастон и полез следом, с намерением вытащить его на свет божий…

Но не успел.

По залу прокатилось дуновение могильного холода. Свечи погасли, фитили пыхнули извитым тонким дымком, пламя в очаге притухло, приобрело зелёный оттенок. Из-под двери туманными прядями потянулась молочная муть. Вот она собралась в эфемерный клубок. Воспарила. Зависла под потолком, принимая очертания человеческого силуэта.

— Это приходит каждую третью ночь, — едва слышно прошелестел из-под стола трактирщик и мелко перекрестился.

Тем временем на бесплотном лице тёмными пятнами проступили глаза, безъязыкий рот открылся в пронзительном крике, призрак заметался меж стен. Беспорядочно, как летучая мышь. В истошных воплях было столько безысходной боли, что на душе