Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

В альбоме Гросса перед самими литографиями есть вкладка, на которой снова появляются виньетки, на этот раз аккуратно отсортированные в виде иллюстраций к лирическим песням Гросса, воспевающим безудержность. Однако эта упорядоченность подрывная. Там, где в тексте упоминается поезд, появляется локомотив, а где «тепло июльской ночи укрывало / нас, словно шерстяное одеяло», в следующей строке Хартфильд высыпает на страницу всё, что только есть в наборной кассе, в виде миниатюрных звезд и лун. Хартфильд по-своему противодействует тому, чего стремится достичь Гросс в своих литографиях с помощью простейших прямых штрихов. Он играючи орудует символами-клише, используемыми рекламой в популярных массмедиа, и инсценирует собирание мира.

Следующий этап сотрудничества обеспечит Хартфильду и Гроссу граф Кесслер. Когда в сентябре 1916 года он отправляется в Цюрих на поиски «Кабаре Вольтер», возможно и хорошо, что он его не находит. Кесслер тут не ради удовольствия, у него есть миссия – организовать пропаганду немецкой культуры. В январе 1917 года он привлекает для этой цели другое цюрихское варьете[294]. А еще он может, осуществляя свою миссию, уберечь друзей или близких ему художников от призыва на фронт. Кесслер устраивает Хартфильда и Гросса в UFA[295], где они должны снимать пропагандистские фильмы. Однако у них есть идея получше. В ноябре 1917 года в рапорте вице-консулу Пистору Кесслер пишет: «У этого [Гросса] есть „весьма занятная идея“, а именно – выпускать ежемесячный анимационный фильм в виде карикатурной хроники мировых событий, и, поскольку Г. необычайно остроумен и является блестящим рисовальщиком, из этого может получиться что-то действительно эффективное. Рисунки такого рода будут врезаны во фронтовую хронику»[296]. После военного мемориального листка, сентиментальной реликвии из изобразительной сокровищницы Германской империи, в умелых руках Гросса и Хартфильда кино, технически наиболее продвинутое искусство, приближается к основополагающему мифу о коллаже.

Хрупкий пророк

В 1917 году Хюльзенбек возвращается в Берлин, место, где он и Балль впервые попробовали себя на сцене. Он тоже пережил нервный срыв в Швейцарии, и, когда Балль покинул кабаре, Хюльзенбек словно потерял центр тяжести, способный противостоять центробежной силе. Охотно веришь ему, когда он рассказывает, как расхаживал взад-вперед, бесцельно и беспокойно, по Банхофштрассе, «будто зверь в клетке»[297]. Пребывание в санатории, каким мог представляться Цюрих в то время, Хюльзенбек больше выносить не в силах.

Эту жажду реальности Берлин утоляет в 1917 году самым отвратительным образом. В Цюрихе война казалась далекой, и, поскольку вместе с людьми в Швейцарию перетекли огромные деньги, лишения постоянно смягчались самим обликом города. В Берлине ничто не в силах утолить эту жажду. Калеки и раненые заполонили улицы. Материала для зарисовок Гросса предостаточно: «Я рисовал солдат без носов, фронтовиков со стальными клешнеобразными руками, двух санитаров, заворачивающих буйнопомешанного пехотинца в попону, однорукого, отдающего единственной рукой честь увешанной орденами даме, которая доставала из пакета печенье и клала на его кровать. Полковника с расстегнутой ширинкой, обнимающего толстую медсестру. Госпитального санитара, высыпающего в яму из ведра всевозможные части человеческого тела. Скелет в форме новобранца, которого осматривают на предмет пригодности к службе»[298], и т. д. и т. п.

Там Хюльзенбек готов был променять санаторий на «поле битвы». Теперь же он хочет импортировать из Цюриха лучшее. Дада закончился невероятно быстро, и все-таки это была история успеха, по крайней мере для него. На сцене «Кабаре Вольтер» дерзость Хюльзенбека впервые нашла эстетическое выражение, а со своими «Фантастическими молитвами» он наконец-то добился первой публикации!

Вот почему он хочет создать подобный центр притяжения в Берлине, и круг Neue Jugend кажется идеально подходящим для этой цели. Так в обоих номерах нового Neue Jugend текстовые пустыни Хюльзенбека облекаются в типографические и текстовые трюки Гросса и Хартфильда. Из четырех полос майского номера Хюльзенбек занимает всю вторую и добрую половину третьей полосы. Его текст озаглавлен «Новый человек», как будто заглавие призвано придать новое программное значение только что принятому названию журнала, которое в качестве колонтитула напечатано выше мелким шрифтом.

Всё указывает на то, что этим текстом Хюльзенбек намерен заявить о себе в оркестре общественных проектов в полный голос. Тот факт, что в Neue Jugend он нашел для этого идеальный форум, подтверждается также тем, что по крайней мере в одном отношении текст звучит так, будто «новый человек» Хюльзенбека и «гуттаперчевый человек» Гросса – братья. Новому человеку тоже ничто человеческое не чуждо; подобно гуттаперчевому человеку, он может появиться в любом уголке земли, его чело омрачают думы о таких разнообразных явлениях, как «жемчужное ожерелье чахоточной примадонны, отвар пьяного знахаря, уличный арлекин, безумец в больничном закутке»[299]. Однако именно от этого разнообразия и должен отказаться новый человек Хюльзенбека: «Но новый человек снимает с себя все оболочки, очки, парики, шиньоны, фартучные завязки – он с осторожностью сходит со сцены, воплощающей для него необходимость: посмотри же сюда, новый человек, каким героем он остается среди самых ужасных нелепостей, какая сила у него в штанах, как выпуклы мускулы его рук – именно он возвращает достоинство человечеству и стремится возвысить его в его страданиях».

Новый человек, как воображает Хюльзенбек в своей опьяненной пафосом визионерской манере, является антитезой гуттаперчевому человеку или собирателю мира – он рождается именно в очищении от грязи мира. Включая ту самую грязь, от которой сам Хюльзенбек только что бежал. Среди врагов нового человека – «клика ритмоплетов и фантастический сноб-стихотворец, морфинист, тот, кто сознательно опьяняется, загрязнитель безразличных моментов» – суета, бесполезный шум, вопли ради воплей. Это не худшее описание цюрихского дадаизма. Новый человек, с другой стороны, – проповедник порядочности и чистоты, он желает простоты вместо симультанности, простоты вместо полярности, здоровой чувственности вместо истерии, силы в штанах вместо «эрогенно эксцентричной юности».

В своей статье для июньского номера Neue Jugend Хюльзенбек, кажется, продолжает в том же духе. Виланд Херцфельде весьма раздражен излияниями «нового человека» и готовит ответный ход. Так что новый текст Хюльзенбека, «Вещи и люди», занимает не столь видное место в журнале, как первая статья. Однако сам жест схож с жестом «нового человека». «Ты слышал мессу в великом соборе», – таково первое предложение, обращенное к искателю веры, и этого верующего сопровождают на нескольких этапах борьбы за трансценденцию. Вскоре, однако, искателю удается выстоять все битвы, и он может предаться блаженному покою: «Все знамена спрятаны, никто не хочет быть вождем. Дервиши упокоились – лишь разливается сияние, тихое сияние блаженства, тускло сияющий маяк счастья». Но эта