Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

Какая абсурдная мысль в свете того зрелища, что обрушивает на вас Берлин. «О, кричащий мир, ты луна-парк, / Ты, благословенная кунсткамера, / Посторонись! Идет Гросс, / Самый печальный человек в Европе»[274], – кричит Гросс в ответ городу. С балансированием на канате, которое выдерживает Фридлендер, Гросс не справляется. Гуттаперчевый человек – его идеал, персонаж из варьете, который может так красиво и зрелищно изгибать свое тело, который еще должен сохранять равновесие, но при этом может раскачаться и угодить в любой закуток реальности. Как еще справиться с этим миром? «Лифты гудят… железнодорожные катастрофы, взрывы… / – балканский поезд мчится по Центральной Европе, / но есть еще цветущие деревья и рацион из нежнейшего мармелада… Как я сказал, быть гуттаперчевым человеком, / гнуться каждым суставом, / а не просто дремать в кресле поэта / или писать прекрасные картины, стоя перед мольбертом»[275].

Гуттаперчевый человек выходит в город и предается его безумию. В первую очередь это безумие, методично создаваемое рекламными сообщениями промышленной индустрии: «Невероятно красочное и светлое, не в пример живописным полотнам – космически комическое, грубое, материальное блеклое, размытое – угрожающее и призывное, как мелодия чечетки под регтайм, без конца сверлящая мозг» – такой видится реклама гуттаперчевому человеку. Гросс тоже приводит пример поэзии одних только названий продуктов, выполненных разным цветом и шрифтами: «Сигареты Regie, Satrop, Palast-Hotel, Ковры Thomas, Купаемся дома, Кровати Paradies от Штайнера, 〈…〉 Kalodont от Зарга… Passage Café… AEG… Ceresit». Гросс находит удивительно двусмысленную фразу для этого захватывающего опыта, объединяя две возможности – глубинного у Фридлендера и внешнего у себя: «Нескончаемый рев!» Рев не прекращается, в какой уголок города ни проникни, или даже так: рев проникает внутрь нас и продолжает раздаваться внутри.

Но у Фридлендера речь все-таки о первом: рев раздается внутри. Его причудливая, хотя и прекрасная идея индивидуального бога-творца, которому дозволено быть самим собой, сталкивается с неизбежной теодицеей, как и с традиционным Богом. Если мир порожден нашим внутренним «я», почему он так несовершенен, так изобилует погрешностями, а порой даже откровенно неприятен самому богу-творцу? Фридлендер предлагает весьма простое объяснение: ужасы, наблюдаемые повсюду (особенно когда покидаешь стены Café Größenwahn), проистекают из того факта, что творческая индифферентность в ее идеальном понимании еще не проявила себя. Современный мир порожден людьми, которые еще не осознали, что могут быть творцами. Именно поэтому царит такая сумятица, такое засилье случая: человек еще не овладел своим «я». В терминологии Фридлендера, из просто «человека» он должен превратиться в «личность», которая осознает свое богоподобие и овладеет миросозидающей силой. Так называемый человек – ужас ужасов этого мира: чистая случайность, брошенная на произвол судьбы банальным, слепым, до смешного неорганизованным обществом, которое он, не осознавая своей созидающей власти, так необдуманно создал.

Звучит, мягко говоря, несколько сумасбродно? Еще как! Но, подобно сумасбродствам Иоганнеса Баадера, радикальная индифферентность Фридлендера содержит в себе простую и понятную социальную утопию: Бог – это мы, и мир таков, каким мы его создаем. Нам просто следует принять наконец этот вызов: «Творение позорит творца, пока творец не перестанет отрицать себя»[276], – пишет Фридлендер. И далее: «Человек – последнее препятствие на пути к своему личному всемогуществу»[277]. В 1915 году Баадер и Фридлендер задумали издавать журнал. Решено привлечь также молодого художника, с которым Баадер познакомился вскоре после переезда в Берлин, бродил с ним по улицам и регулярно встречался в мастерской Мейднера. Это Рауль Хаусман, автор фразы, словно высеченной в камне: «Человек овладевает собой».

Кругом враги

Между тем Виланд Херцфельде и его брат настолько вдохновлены творчеством Георга Гросса, что ради его продвижения наконец-то воплощают в жизнь план создать собственный журнал. Конечно, есть Die Aktion Франца Пфемферта, но Пфемферт как воинствующий пацифист находится под особым надзором цензуры, а Шикеле со своими Die weissen Blättern – слишком далеко от Швейцарии. Получить лицензию на издание журнала в военное время затруднительно, но эту проблему можно обойти, воспользовавшись старым, уже не функционирующим журнальным названием, по сути, как пустой оболочкой. Такая возможность появляется с журналом Neue Jugend.

«После полуторагодового перерыва мы выпускаем седьмой номер журнала Neue Jugend, объясняя это тем, что содержание предыдущих выпусков больше не отражает наших нынешних взглядов», – пишет Херцфельде в первом номере за июль 1916 года, который он программно открывает стихотворением Иоганнеса Р. Бехера «К миру». Но начало работы журнала оказывается неудачным. Херцфельде недоволен: он хочет публиковать не только литературные произведения, но не может найти ни одной философской или политической статьи, которая удовлетворяла бы его запросам. Специальный выпуск, полностью посвященный Теодору Дойблеру, симптоматичен для этой ситуации. Хотя Дойблер и уважаемый покровитель Херцфельде и неизменный участник вечеров Neue Jugend, его тексты больше не соответствуют тому, что хотел бы пропагандировать Херцфельде. А потом еще вмешался прежний редактор, добавив в номера вопреки договоренности материалы, ослабляющие политическую позицию журнала. Так что, с отсылкой к названию романа Эльзы Ласкер-Шюлер, братья Херцфельде основывают издательство Malik и, помимо ежемесячного журнала, запускают второе издание – еженедельник, который они могут формировать, опираясь исключительно на собственное ви́дение. В последнем «старом» номере они объявляют об этих переменах: «Необходимость более точного освещения сотрудниками Neue Jugend текущих культурных и политэкономических вопросов, а также более тщательного рассмотрения любой критики современной коммерчески успешной литературы и искусства, включая ту, что пытается проникнуть в наши публикации, побудила издательство подготовить второе издание журнала. То, к чему стремится и что хочет выразить редакция Neue Jugend, будет по-прежнему содержаться в ежемесячных номерах. Но там, где дело доходит до самообороны и сокрушения врага, даже если он, возможно, находится в наших рядах, и нам придется, вопреки общепринятым взглядам и убеждениям, использовать локти, второе издание сумеет реагировать острее и оперативнее»[278].

Этот текст не подписан как заявление, но в нем, очевидно, поработал локтями Франц Юнг. Он публикуется внутри этого выпуска под псевдонимом с эссе о Распутине. Франц Юнг был членом мюнхенской группы «Тат» вместе с Леонгардом Франком и Оскаром Марией Графом, но его важнейшим ориентиром в мюнхенской богеме был Отто Гросс. На примере круга Эмми Хеннингс мы уже наблюдали, сколь захватывающе действует революционная психология Гросса на современников. Юнг, однако, воспринимает обещание революции буквально и хочет проделать «подготовительную работу» для грядущего общественного переворота, как тот понимался в психоанализе Гросса. Он задумывает основать с Гроссом журнал, и, когда Гросса признает недееспособным и забирает отец, Юнг начинает беспрецедентную кампанию в защиту своего друга – в первую очередь в