Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

Тем не менее следующий поворот озадачивает: «Этих описаний далеко не достаточно. Здесь нужно говорить самыми простыми и резкими словами», и теперь человек, которого читатель сопровождал на протяжении двух пространных разделов, предстает жалким Caféhaus-Napoleon. В конце концов, «Вещи и люди» – это сведение счетов с тремя коллегами-литераторами: Шикеле, Рубинером и Бехером, имя которого не названо, но узнаваемо благодаря искаженной стихотворной строчке: «Поэт взывает к вам, двадцатилетним»[300]. Деление интеллигенции на друзей и врагов не является чем-то особенным для духа Neue Jugend, но Хюльзенбек блистает оригинальностью своих оскорблений и живописуемых наказаний. «Ты, гений-обойщик всех поэтических искусств, – ты, несравненно более глубокое салями. Ты – тип жестикулирующего, лепечущего селадона, ты – высшая лягушко-моллюско-месиво-природа Берлина», – выкрикивает он Бехеру. Он очерняет Шикеле, называя его «получеловеком-лемуром», «протянувшим свои щупальца во все стороны, одним из тех префектов и завсегдатаев вялых писательских шаек», и обращается затем к Рубинеру «Ranunculus acer»[301], называя ядовитое растение, которое нищие втирали в кожу, чтобы вызвать сочувствие к своим ранам. С точными, но малопонятными описаниями он объявляет всем троим, что в скором времени их ждет знатная трепка.

Текст Хюльзенбека – это дикий, необузданный отпор: некто бушует, в ярости ища себе место в литературной среде среди всех тех, что пришли до него. Но это и нечто большее. Это также самоэкзорцизм. Он так много времени уделяет описанию искателя и наделяет его такой значительной лирической глубиной, потому что так досадно близок к самому Caféhaus-Napoleon: он обращается к нему как к брату-близнецу и временами, обращаясь в прямой речи, отводит ему так много места, что контуры двух братьев размываются. «О, мы способны понять поэтического гения, мы сами стихотворствуем, мы будущие журналисты 〈…〉. Вот кто мы, вот кто он», – проницательно проговаривается он в одном месте. И еще: «Он больше».

Хюльзенбек использует технику марионетки: он настолько вживается в роли жалкого пророка и побивающего его критика, что, вероятно, мог бы исписать сколько угодно страниц репликами каждой роли. Повсюду враги. И каждый из них – ты сам. Но затем враг внезапно становится марионеткой, она всё еще в тебе, но ты можешь управлять ею и причинять ей боль.

Подобно тому как Дойблер после откровения в соборе принял симультанность как факт, Хюльзенбек в конце своих двух текстов предстает во множестве ролей: гуттаперчевый человек одержал верх, несмотря на запланированную чистку.

«Сегодня социалист – завтра эгоист, сегодня католик – завтра анархист». Так Хюльзенбек описывал себя в дневнике. У него нет своей позиции, и, даже если бы она была, как дилетант, он не обладал бы средствами для ее выражения. Это делает его самым интересным из гуттаперчевых художников. Другие хотя бы наделены одним талантом, к которому они могут вернуться, или же могут попытаться вернуться от мастерства к дилетантизму. Мировые сражения, которые ведет Хюльзенбек в основном посредством письма, напротив, беззащитны и грубы. Это часто приводит к безвкусице или перерастает в неуместные выходки: когда, например, Франц Юнг превращает выпуск Revolution в декларацию солидарности с Отто Гроссом, заключенным в психиатрическую лечебницу его отцом, Хюльзенбек пишет бравирующий силой, самоупоенный текст о Толедо, корриде и витальности. Но Хюльзенбеку нередко удается превратить свои метания в тонко настроенный сейсмограф общественных настроений. Уже в своем следующем тексте, «Дисциплина настоящего», он проницательно и дальновидно обозревает реакционные националистические тенденции мая 1914 года.

Хюльзенбек не сдерживает себя, даже в тех преувеличениях, с которыми он в 1917 году сообщает в письме Тцара в Цюрих о своих предполагаемых успехах в создании дадаистского движения в Берлине. «Как вы можете заключить по популярности и успеху Neue Jugend, мы создали здесь, в Берлине, движение, которое по масштабу полностью соответствует движению Дада в Цюрихе. В нашем распоряжении вся пресса Большого Берлина, а также газеты наиболее важных из провинциальных городов»[302]. Хюльзенбек рассказывает ему о пропагандистском Дада-вечере с музыкантами, художниками и писателями, о брошюре и выставке. Ничего из этого в 1917 году так и не состоялось. Лишь в январе 1918 года Хюльзенбеку удается заполучить для авторского Дада-вечера известную артистку кабаре Рези Лангер, в вечере среди прочих участвуют Макс Герман-Нейссе и Теодор Дойблер.

Вопреки заявленной программе, он открывает вечер дадаистской прокламацией. Однако, поскольку сам он не совсем уверен, куда выведет его обращение к дадаизму, его вступительная речь представляет собой по большей части рассказ о пережитом и отчет о цюрихском периоде. Хюльзенбек борется с проблемой, заключающейся в том, что дадаизм категорически не может быть наполнен каким-либо содержанием, кроме постоянного акцента на предельной витальности и необходимости шагать в ногу со временем. Но поскольку с цюрихским дадаизмом он уже распрощался, он превращает Дада в пустую форму для осуществления перехода, в обещание нового. Неважно, чего именно, главное – нового. Дадаизм – это «переход к новой радости от реальных вещей», провозглашает Хюльзенбек. «Он должен быть чем-то новым, потому что всегда находится на пике развития, а время меняется вместе с людьми, способными меняться».

Для такого радостного обращения с реальностью, описание которого Хюльзенбек свел к простому изменению, по его мнению нужны настоящие парни, «парни, которые бились за жизнь, личности с большой буквы, люди со своей судьбой и способностью переживать опыт». Парни, способные выстоять на войне, которую Хюльзенбек стал вдруг считать неотъемлемой частью дадаистской жажды перемен.

В апреле 1918 года Хюльзенбеку наконец удается провести с Хаусманом и Гроссом вечер, посвященный исключительно дадаизму. Манифест, который он зачитывает вслух и который даже специально отпечатан, был задуман в первую очередь как демонстрация могущества нового движения. Хюльзенбек собрал под манифестом большое количество подписей, чтобы не осталось сомнений в масштабности и международном охвате коллектива основателей. Среди них были имена, причастность которых к дадаизму в других контекстах Хюльзенбек будет впоследствии всячески отрицать. «Кто бы к нам ни присоединился, он сохраняет свою свободу» – это единственное правило формирования дадаистского сообщества Хюльзенбек, прежде чем начать пристально следить за вступлением в Дада, превращает в принудительную вербовку: Дойблеру, например, вместе с некоторыми другими пришлось публично защищаться от включения в дадаистское движение после того авторского вечера, что был организован в январе в интересах дадаизма.

Содержательно манифест движется по накатанной колее. Главный враг – экспрессионизм, ставший к тому времени движением, в котором Хюльзенбек, вернувшись, видит самое влиятельное литературное течение в Берлине. Затем вновь восхваляются как новаторские, обеспечивающие максимальную художественную близость искусства к настоящему шумовые, симультанные и статичные