Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

В Берлине Юнг захаживает в мастерскую Людвига Мейднера, но только чтобы напиться – в ближний круг богемной тусовки он не входит. Он необщителен. Честно говоря, он скорее асоциален: этакий грубый Мефистофель, жестокий и безжалостный. Но это, собственно, его установка на предстоящую борьбу. Кто бы не чувствовал себя одиноким в мире, который еще не создан для настоящего общества? «Иногда рядом со мной нет никого, за кого можно (и хотелось бы) ухватиться. Животные убегают, а камни почти всегда остаются безответными», – вспоминает Юнг, но это даже хорошо. Малейшая жалость и сочувствие, прояви их к нему сейчас хоть кто-то, привели бы лишь к банальным компромиссам. Юнг хочет большего. Он хочет не жизни, а «вживания», благодаря которому человеческое сообщество могло бы возникнуть вновь в самом прямом смысле слова. Тогда «„я“ перенесет смерть или судороги оставшихся миллиардов живых существ в единении с ними»[280]. Но до тех пор действует другое правило: «Я презираю братство, общность и затихающие конвульсии многовековой музыки государства»[281].

Gegen den Besitz! (нем. «Против собственности!»)

Обложка журнала Die freie Strasse, № 9

Редакторы номера: Рауль Хаусман, Иоганнес Баадер

Берлин, 1918

Но как туда попасть, каким образом свершится этот переворот? Юнг хочет проникнуть в рай с другого хода. Общество, по его мнению, невозможно как некое организованное сосуществование множества людей. Скорее, оно возникает из максимально разросшегося числа эгоизмов. «Вокруг враги» – название короткого текста Юнга, и это название описывает его представление об утопии. Ибо всякое бытие, основанное на взаимовыручке, – всего лишь идеология; следует, напротив, до предела усилить различия, «дифференцировать противостояние так, чтобы оно больше не становилась программой. 〈…〉 Наконец, всегда говорить „нет“ и „нет“! Пусть все говорят „нет“. Все, кто запредельно вживается в жизнь и в этом переживании всё еще (должен оставаться) одинок»[282].

Скачок к полному отказу неожиданно обращается в скачок к формированию нового сообщества, к своего рода антиобщественному договору. Юнг концентрирует этот скачок от индивидуума к сообществу в грандиозном обещании: «Но кто-то придет, и это будем „Мы“». В зоне напряжения между индифферентностью и различием Юнг – это как бы взорвавшийся Фридлендер. И нужно непременно учитывать, что он взорвал себя сам.

Вот так выглядит мир в Берлине в первые годы войны и незадолго до нее. Или, скорее, вот как выглядит мир, каким его представляло, воображало и принимало в качестве партнера по борьбе молодое поколение Берлина того времени.

Принуждение к свободе

«Уже распадается на кусочки»[283], – пишет Юнг. Рассыпается, ибо новый человек распрямляется, и растягивается, и уже прорывается сквозь корку старого опустившегося мира. Но следом Юнг добавляет «но» и многоточие…

Всё в Рауле Хаусмане – сила, всё в нем жаждет прорваться сквозь корку. И в 1915 году он находит себе сообщника. «Помню эти два дня, – читаем в стихотворении Хаусмана, написанном в ноябре 1915 года. – Один из них, / 28 апреля этого года, / тем вечером я, / укрывшись в своем глубинном „я“, / забрел на улицу Принца Альбрехта, / где я завоевал тебя, потому что я отказался от внешних эгоистических барьеров и ты смогла увидеть себя отраженной во мне»[284]. Суть этой встречи, с точки зрения Хаусмана, в том, что два человека встретились именно в момент решающего скачка от жизни к вживанию, от изолированности к общности. «Твоя жажда саморастворения: я догадался о ней 28 апреля 1915 года»[285], – пишет Хаусман. Лучшего признания в любви и не придумаешь. Но что, если для той, к кому оно обращено, суть само-влюбленности заключалась в чем-то другом? Что, если для нее это не совпало с поворотным моментом, когда можно было бы осуществить вожделенную социальную трансформацию?

Двадцать восьмого апреля 1915 года Ханна Хёх влюбляется в Рауля Хаусмана. Двадцатидевятилетняя Ханна носит такую же короткую стрижку, как Эмми Хеннингс, и изучает прикладное искусство, как Софи Тойбер, Георг Гросс и Джон Хартфильд. Влюбленность для нее – еще и политический жест. Ее отец принадлежит к поколению, которое стремилось выдать своих дочерей за достойных людей, а не потворствовать их занятиям искусством. Но это не история беспросветного угнетения. В конце концов, после испытательного срока длиной в год, который Хёх проработала в страховой компании, ей удалось настоять на своем. Крайне маловероятно, чтобы она влюбилась в человека, придерживающегося традиционных, неэмансипаторских взглядов на жизнь в целом и на отношения между мужчиной и женщиной в частности.

Но Хаусман застрял где-то между Фридлендером и Гроссом, где-то между внутренним – самокопанием – и внешним – общественной борьбой. Он настолько заворожен теорией Отто Гросса, что не в состоянии представить, что реальность может хотя бы на шаг от нее отклониться. В онтогенетической истории развития, предложенной Гроссом, он обнаруживает главным образом проклятье ложной обусловленности. Отец Ханны Хёх, например, не может быть никем иным, нежели тираном, которому следует ожесточенно сопротивляться. В мире Хаусмана нет места представлению о том, что можно бороться за свое место в обществе, не превращая это в показательный и утопический конфликт поколений.

Стратегия Хаусмана по освобождению от ложной обусловленности, которой подвержен каждый подросток, – это чтение. Только посредством тщательного истолкования Уитмена, Толстого, Ницше, Штирнера и Евангелий, возникших в период раннего христианства, только скрупулезно следуя революционным наставлениям Саломо Фридлендера, Отто Гросса и Франца Юнга, можно снести те идеологические слои, которые наложило воспитание на молодого человека. А поскольку для Хаусмана история любви положена в основу его освободительного проекта, она также постоянно согласуется с этими теоретическими наставлениями. Особенно когда что-то идет не по плану – что вскоре начинает происходить постоянно. Принуждение к свободе, которое Хаусман вменяет в обязанность себе и Хёх, является предвестием всех мучительных эксцессов воспитания и отношений в поколении 1968-го и его последователей. Всякому, кто желает пережить утопию и ее террор в чистейшей форме, следовало бы почитать письма Хаусмана, запечатлевшиеся в коллаже жизни Хёх.

«Именно потому, что я хочу, чтобы ты была другой, лучше, без таких срывов, – пишет Хаусман осенью 1916 года после как раз такого срыва, – именно потому, что я хочу помочь тебе в твоем „бытии свободной“ – я сделал это вчера»[286]. А дальше, чтобы еще раз разъяснить суть совместного проекта, следует длинная цитата из работы Гросса «О конфликте Своего и Чужого». Фразой «хорошо и тщательно обдумай это» начинается